Шел 1944 год. Весна была в разгаре, а летчики все еще носили зимние комбинезоны, меховые шлемофоны и перчатки, однако среди вновь прибывшего пополнения мне сразу бросился в глаза подтянутый и стройный лейтенант с голубой шелковой косынкой на шее. Это была летчица Анна Егорова, молодая сероглазая женщина с лицом сельской учительницы.

— Женщина-летчик штурмовой авиации? — спросил я командира полка.

— И даже один из лучших вожаков групп! — подтвердил он.

Мне, старому командиру дивизии штурмовой авиации, хорошо было известно, что прославленный в боях самолет «ИЛ-2», вооруженный двумя скорострельными пушками, пулеметами, двумя батареями реактивных снарядов (знаменитых «катюш») и бомбами различного назначения, подчинялся далеко не каждому летчику. Не всякий на бреющем полете успевал ориентироваться с быстротой птицы и мгновенно отыскивать заданную цель, а главное, невзирая на шквальный огонь зениток, атаковать всеми видами грозного оружия штурмовика, прозванного врагом «черной смертью».

Простой и короткой была биография летчицы. Крестьянская девушка из-под Твери работала по комсомольской путевке на строительстве первой очереди Московского метро. Трудилась под землей, а мечтала о голубом небе. Занималась на рабфаке, училась летать в аэроклубе Метростроя. Затем с отличием окончила херсонскую школу и стала летчиком-инструктором.

Грянула война, и комсомолка Егорова отправилась на Южный фронт. Летала на «У-2» в разведку, держала связь с попавшими в окружение войсками, возила на передовую кровь для раненых, боевые приказы и простую почту…

Yegorova

Весной 1942 года под Изюмом немецкий истребитель поджег ее самолет. Она везла приказ командующего фронтом. Горящую машину летчица положила на крыло и скользнула к земле. Еще секунда, и «кукурузник» мог превратиться в груду обломков, но воля и мастерство спасают Егорову.

Немецкий истребитель пришел в ярость. Он развернул «мессер» и открыл огонь по бегущей летчице. Она, срывая с себя тлеющие лохмотья комбинезона, петляя, бежала но полю, временами падала, притворяясь убитой, поднималась и вновь бежала…

— Вам страшно было тогда? — спрашиваю Егорову.

— Еще бы не страшно! Так хотелось жить, что вы даже и представить себе не можете. И так в тот раз разозлилась на фашистов, что добилась перевода в штурмовую авиацию, хоть начальство и не пускало.

— Не жалеете?

— Скажу откровенно: «ИЛ-2» не дамский самолет, но ведь и я не княжна — слесарь Метростроя!

Первое боевое крещение на «ИЛ-2» Егорова получила в жарком кубанском небе, над плавнями Темрюка и просторами Черного и Азовского морей.

На поблекшей гимнастерке Егоровой уже сверкал боевой орден Красного Знамени и большая серебряная медаль «За отвагу», когда командарм Вершинин вручил ей второй орден Красного Знамени — награду за постановку дымовой завесы, под прикрытием которой наши войска прорвали вражескую оборону.

Анна Егорова пришла в нашу дивизию с трехлетним боевым опытом. На ее счету значилось около 260 боевых вылетов. Пора бы летчицу представить к высшей награде, но, что греха таить, порой мы забывали о наградах, а присланные ордена иной раз отсылали с сообщением: «Погиб смертью храбрых».

Августовским утром 1944 года я повстречался с Егоровой на полевом аэродроме возле польской деревушки Кочергино.

— Сегодня по случаю праздника авиации бал, — сказал я Анне Александровне.— Прошу быть хозяйкой!

fem1943

Но в полдень дивизия уже отражала атаки танков на плацдарме восьмой гвардейской армии за Вислой. Штурман полка Анна Егорова повела в бой очередную группу летчиков.

Шестнадцать штурмовиков и десять истребителей прикрытия с курсом на поселок Гловачув подлетали к передовой. Летчиков встретил четырехслойный огонь дальнобойных батарей. Снаряды рвались так близко, что хорошо были видны вспышки, и даже угадывался момент, когда забарабанит по броне самолета шрапнель. Трассы «эрликонов», точно гирлянды красных шариков, пролетая мимо, исчезали на фоне хмурого неба. Но летчики все же прорвались сквозь заградительный огонь.

Поселок Гловачув горел. Поднимая пыль, немецкие танки приближались к нашей пехоте. Егорова скомандовала: «За мной, по танкам!». И первая ринулась в атаку.

Два реактивных снаряда с хвостом кометы отделились от самолета и устремились вниз, а следом засверкали трассы пушечных снарядов. Маленькие противотанковые бомбочки, сброшенные Егоровой, поразили ползущий танк. Прошла минута, а на земле уже пылало несколько «тигров», лежали опрокинутые «фердинан-ды» и «пантеры».

Егорова повела группу на второй заход. Хотя трассы зениток уже скрестились перед ее самолетом, в азарте боя она продолжала атаковать танки. Заметно было, как летчица пыталась маневрировать то высотой, то направлением, однако зенитки не выпускали штурмовик из огненных лап. Вдруг багровый шар вырвался из мотора, и в тот же миг языки белого пламени лизнули фюзеляж. За хвостом потянулась черная лента дыма. «Горбатый» взмыл, медленно перевернулся через крыло, беспомощно лег на спину и, опустив нос, горящим факелом заштопорил вниз. Зловещий столб дыма и огня вещал о том, что две русские женщины — Анна Егорова и воздушный стрелок Евдокия Назаркина — погибли…

…В феврале 1945 года в городе Замтер мы отмечали День Советской Армии.

Открывая торжественное собрание, начподив Дьяченко напомнил о тех, кого уже не было с нами, и предложил почтить их память минутным молчанием. В числе погибших упомянул и Анну Егорову, посмертно представленную к званию Героя Советского Союза.

220px-YegorovaДьяченко прочитал письменный ответ матери Егоровой на посланное нами сообщение о гибели летчицы: «Спасибо за ласковые слова! Горе мое неутешное, но плачу не одна я, плачут матери многих стран. Анну я записала в поминальник и теперь молюсь, проклиная тех, кто лишил меня материнского счастья».

В это время открылась дверь, и на пороге показался запыхавшийся замполит полка майор Швидкий. Он снял ушанку и, прислушиваясь к речи Дьяченко, подошел ко мне:

— Перестаньте отпевать Егорову! Я только что привез ее из Кюстринского лагеря…

— Хватил, что ли, по случаю праздничка? — не веря словам, спрашиваю майора.

— Сильно покалечена, товарищ комдив, но жива!..

Через час мы вошли в небольшую комнату с одним наполовину завешенным окном. Егорова, окруженная друзьями, полулежала на диване. Увидев нас, приподнялась и сделала попытку улыбнуться, но вместо прежней чудесной улыбки получилась гримаса хранящего следы ожогов лица…

С той поры минуло шестнадцать лет. В памяти Анны Егоровой не раз возникали образы тех, кто в тяжкую пору, там, за колючей проволокой, протянул ей руку помощи и с величайшим для себя риском спас от неминуемой гибели. Чтобы сказать им русское спасибо, Егорова искала лекаря из Польши, оказавшего ей первую помощь, наводила справки о югославском профессоре Трпинаце, помогавшем медикаментами. Но больше всего ей хотелось встретиться с «русским доктором», как звали в Кюстринских лагерях пленного Синякова— майора медицинской службы. Не стерло из памяти беспокойное время и облика комсомолки санитарки Юлии Кращенко, которая, точно грудного ребенка, выходила Анну.

Поиски дорогих сердцу людей долго были безуспешными, но в конце концов нашелся врач Г. Ф. Синяков, нашлась и Юлия Кращенко. А недавно главный хирург Челябинской больницы доктор Георгий Федорович Синяков приехал в подмосковный поселок Обухово. Анна, увидев возле калитки человека, спасшего ей жизнь, замерла на месте. Растерявшись, Синяков стоял неподвижно, склонив большую курчавую голову. Не веря своим глазам, он смотрел на женщину с волосами, тронутыми сединой… В памяти Синякова, точно кошмарный сон, промелькнули картины страшных лет плена. Словно продолжая прерванную беседу, первой заговорила Егорова…

egorovaС русским гостеприимством хозяйка усадила гостя за стол, и с первой же минуты незримо появилась Юлия Кращенко, семнадцатилетняя девушка из села Красное, Курганской области. В бою за Вислой санитарка Юлия, спасая раненых, попала в плен. В пересыльном лагере у Радома Юлия увидела на носилках умирающую летчицу и с той поры не отходила от нее…

На протяжении полугода, пока врач Синяков «воскрешал из мертвых» Егорову, им ни разу не удавалось поговорить с глазу на глаз: летчицу держали в особом блоке под охраной эсэсовцев, а «русского доктора», точно мрачная тень, всегда сопровождал фельдфебель. Вот почему, встретившись через много лет, бывшие узники с такой жадностью заговорили о прошлом…

Синяков берет соломенную сумочку с инициалами «А. Е.», сплетенную руками узников Кюстринских лагерей, извлекает из нее старенький поминальник.

— А это что за штука?

— Остался после смерти мамы, — смущенно отвечает Егорова.

— Смотрите: в графе «За упокой рабов божьих» — убиенная Анна! — удивленно восклицает доктор.

Они говорили и говорили, а я подумал: как хорошо, что люди, перенесшие трудную жизнь, теперь встречаются, говорят о прошлом, мечтают о будущем! Синяков готовит докторскую диссертацию. Анна Егорова теперь ведет большую общественную работу, переписывается с польской молодежью, помогает советским юношам и девушкам стать достойными строителями коммунизма. И воспитывает сыновей…

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *