Лицоева Надежда Павловна

Лицоева Надежда Павловна

Мы жили в лесу первое время, в домике рядом с военной частью, отец работал лесником. Очень скоро после начала войны в дверь постучали ночью. Собаки залаяли, отец вышел, а ему командным тоном говорят: «Уберите собак!» Он уже подумал, что это немцы, они евреев начали с первых дней отлавливать, и люди прятались. Ночами расстреливали евреев, цыган, коммунистов. Кто-то не выдерживал этой обстановки, этого ужаса, вешались. Много вешанных было, особенно евреев в квартирах. Если идёт еврей, нет латки жёлтой на спине, то его имели право расстрелять на месте. Если шёл коммунист — тоже имели право расстрелять. Немцы полицию собрали, много в полицию пошло местных, многих заставили, многие коммунисты понимали свою роль и оставались там, потому что нужно было. И когда в очередной раз постучали к отцу, он думал, что это полицаи. Но это были наши, это был Козлов Василий, дважды герой Советского Союза потом стал. Он пришёл со своим братом, и ещё один — их трое было, с автоматами. И нам говорят: «Уходите, вам здесь плохо будет». Ожидались бои. За городом был сильный бой, в основном врукопашную. Там столько положили наших… Они ж безоружные были, отбивались как могли и чем могли, а немцы вооружены были. Оставшиеся наши солдаты ушли вглубь леса, добывать любыми судьбами оружие.

Зашли они в кладовую, у нас маленькая кладовочка, собак отец убрал, закрыл дверь. Зажгли лампу. Я такая вездесущая была и в щель наблюдала. Они отгоняли — а я наблюдала. Слышно, что Василий Козлов предупреждает — какое-то подкрепление должно быть. Потом поднялась Люба, старшая сестра, 20 лет ей было, должна была свадьба состояться, она за лётчика выходила. И они дают указания, пишут, много пишут, а отец читает следом так тихонечко, вопросы какие-то возникают. Короче, дают задание отцу, и всё это на листе, а потом говорят: «Просмотрите, и чтобы это уничтожили!». А сестре нужно быть в городе. Она и жила там, и училась, и работала на фабрике. К ней будут приходить. она должна организовать явки, и я должна к ней ходить. А я не ходила — я прыгала, с прыгалкой вечно, бегом туда-сюда. Обвяжут меня чем придётся, чаще шнурком, маечку сверху или штанишки-рейтузики наденут, и я бегу-прыгаю. У меня был участок — по одной стороне тюрьма, стадион и собор (большая церковь на площади, куда отец раньше ходил), кладбище и аптека. И мне туда надо было ходить. Сестра меня подводит как бы играючи к одной квартире: «Запомни адрес!» Потом ведёт к другой: «Вот сюда ты будешь приходить, когда тебе скажут». Это было на случай, если поменялись жильцы. Я же маленькая, худенькая, ко мне внимания никакого. У меня не было никаких проблем нести по адресу то, что надо, и оттуда приносить почту.

partizany6

Первое задание я получила от Козлова, поскольку он увидел, что я стою за дверью и слушаю, о чём разговор. Они мне: «Не хорошо подслушивать!» А потом меня зазвали и говорят: «Ты умничка будешь, если сделаешь такое дело. Если ты его правильно сделаешь, мы простим, что ты подслушивала. Надо будет вот это письмо отнести по такому-то адресу». Мне дали явочную квартиру — это была учительница немецкого языка Шитова Евгения. Она была у немцев переводчицей, а её сестра была на бирже труда. И вот я пришла к этой Шитовой, она так посмотрела. А я так хотела, чтоб меня похвалили, ещё столько детства было! А она смотрит на меня как на ребенка, вот сейчас, кажется, поцелует меня! А она так легонько потрогала меня и говорит: «Ну, беги». Я выскочила, рядом канава большая, сижу в канаве — наблюдаю. Она выходит, как сейчас помню — стройная блондинка, одета в плащ (у неё муж был военным, она идёт в его плаще). Я высунулась, и такое чувство. Так хочется, чтобы она сказала: «Молодец, в роль вошла разведчицы, подпольщицы». Но тогда-то мы ещё не знали, что это значит. Мне очень хотелось, чтобы она похвалила меня, рекламы хотелось. В общем, я подняла голову, она улыбнулась, прошла мимо и ещё больше голову опустила. Мне не разрешено было подходить к ней, общаться. Я вылезла из канавы, а она только зашла в лес — и её нету, как ветром сдуло. Я пришла домой разочарованная, но вместо похвалы трёпку получила хорошую от мамы за то, что показалась и обнаружила себя — это плохо было. Вот это был первый урок, дальше я уже была осторожнее, понимала, в курс дела входила.

Самый страшный момент… Это когда приходят ночью обыск делать. У нас выбрали все бумажки, ничего не оставили, ни документов — ничего абсолютно, почему я и свой день рожденья точно не знаю. Знаю только, что в декабре 1931 года родилась. Потом нас из домика в лесу выселили в город. И у меня уже другие были цели, мне надо было лекарства нести в лес.

partizany5Когда стали арестовывать, то арестовали родителей, сестру, и мы не имели права за черту города выходить. Любой полицейский мог без предупреждения расстрелять. Из дома в лесу нас выселил Леонид Коршунов, он был командиром нашей воинской части, а пошёл служить немцам. Видно, он шпионил, потому что ему быстро создали условия, он открыл ресторан, стал прямо там свой человек. Жена у него молодая была, она торговала с мамой на рынке красителями и семечками, безграмотная совсем, но такая пышненькая. Вот он на ней женился, и жили они летом в лесу, там же, где жили жёны военных и офицеров. Потом ещё был один, Пугачёв, тоже командир, но он, видимо, младше рангом был. Они предали отряд и действовали в пользу немцев. Коршунов занял половину освобожденного еврейского дома. А вторую половину дома нам предложили. Евреев-то порасстреливали и все их вещи выгребли из дома. И Коршунов вселился и открыл ресторан. В основном в ресторан ходили фрицы, а официанток взял наших — в общем, зажил. Жена его прислугу дома заимела. Прислуга ухаживала за ней, это была культурная пожилая женщина из Ленинграда — приехала к дочке, а дочка погибла на вокзале во время бомбежки. И эта женщина была у неё прислугой! А та, лёжа в постели, нежится, чуть ли не вверх ногами книжку держит, безграмотная. Прислуга на кухне что-то ей готовит, а когда она встанет, за ней ещё и постель убрать надо было. Мы наблюдали всё это, потому что были стеклянные двери. И видно было, как она там нежится — и в ресторан пойдёт поест, и командовала как хотела. Ой, какая это предатель! Какая это грязь! Сколько мы настрадались от неё! Обслуга, конечно, терпеть её не могла, потихонечку нам что-нибудь рассказывали, а покушать они ничего не могли нам сэкономить.

А в то время Шитова вжилась в семью немецких офицеров, она и нашим, и вашим работала, где выгоднее, не пришла к общему знаменателю. И когда начались аресты, мне сказали к ней не подходить, даже если будут просить некоторые.

Один раз арестовали вместе с сестрой, никто ж не верил, что ребёнок может быть из подполья… И вот немцы приходят, ещё мама была жива. Нас предупредили, что сегодня в нашей семье будут арестованы родители. Отец запрягает лошадь и едет куда-то с мамой, и говорит, что если кто-то придёт, то чтобы сказали, что они поехали менять вещи на продукты. Старшая сестра была дома, стирала мелочёвку, на ней была красная кофточка. Немцы пришли арестовать Анастасию и Любовь Павловну, сестёр. В душе я себя чувствовала героем, потому что немножко понимала, была в курсе дел, из лесу и в лес ходила… Немцы нас вывели, сестре наручники одели, а мне руки платком носовым связали — а я с гордостью иду, руки держу, чтобы было видно — мечтала о подвигах. Нас ведут, а фрицы фотографируют для агитации, видимо. В гестапо привели, меня посадили возле патруля, а сестру повели сразу на допрос. Я сижу и чувствую себя каким-то героем… И тут слышу крик сестры. Боже мой, как они её били. Как она кричала. Кровью там залито было всё, и красная кофточка на ней от кожи совсем не отличалась. Её повели через узкий коридор, а я здесь реву. Дверь в кабинет приоткрыли, и я вижу: сидит Шитова, стоит офицер, стол заставленный продуктами, выпивка, и ещё кто-то из мужчин разговаривает. Шитова, может, мне хотела какой-то знак дать, но это было так ярко, так видно было. А потом меня отпустили, а Любу схватили, издевались над сестрой, мучали её. И в таком состоянии её закрыли. А ночью кто-то передал родителям. Приехали родители, узнали, что Любы нет. Мама, конечно, в слезах. И эти соседи наши, Коршуновы, тут же выследили, что родители вернулись, и сообщили в гестапо — иначе не могло быть, тогда не было ни мобилок, ни телефонов. Немцы арестовали отца, а маму оставили — её немножко всё время щадили, и оставили до утра. Но утром её тоже забрали и побили, но не так сильно, как Любу. Отца тоже сильно избили и перевели в Гомельское гестапо, где они пробыли 2 месяца. Сестра была в камере смертников вместе с нашими парашютистками — их было 15 человек, их потом казнили. Сестра была сильно-сильно побитая, и они, бедненькие, ухаживали за ней.

Спасла сестру Мария — студентка пединститута. Она очень преданно помогала нашим. Она в управе работала, и когда узнала, что Люба в Гомельском гестапо, да ещё и в смертной камере, то, видимо, передала Шитовой, и та здесь какую-то роль сыграла, потому что Любу перевели в нашу тюрьму. А отца пыталась спасла одна женщина, которая была с немцами. Она была влюблена в моего отца. У немцев она печки топила в Гомельском гестапо, ну и решила спасти отца, и ей это удалось. Она добилась, чтобы его перевели в тюрьму в Новозыбков. И в этой тюрьме в одной камере отце сидел, в другой моя сестра Люба.

Мамы умерла после побоев в гестапо. Лежит мёртвая, хоронить некому, никому не разрешали её хоронить. А она худая, остались одни мощи. Цветы с каким трудом женщины принесли — их по дороге побили. Пугачёв с Коршуновым всё-таки решили похоронить её по-человечески, гроб заказали. Жена Пугачёва, она украинка и к украинцам более-менее относились, достала этот гроб. А пока мама лежала в кровати, у неё рука застыла, и ей поломали руку… Я помню, как я лежала в постели, был декабрь месяц, сорокаградусный мороз, мы все, прижавшись друг к другу, укрывались чем только могли. Дети были совсем крохи: годик, 3 года, 5 лет мальчику и мне 11 лет. Это 1942 год был. Топили мы камин досками от забора, кое-как обогревались. Мама лежала, наверное, уже третий день, люди боялись приходить. Толпы людей вокруг ходят, поглядывают, а в квартире труп, и мы голодные.

partizany7

И вот принесли женщины цветы, какой-то борщ сварили, семечками арбузными его затолкли вместо заправки, поджарили их, чтобы запах был. И повезли хоронить. На кладбище запрещали хоронить, следил за этим один полицай. Кладбище было обнесено горкой земли, а за ним углубление. Так они туда гроб спустили, в это углубление, я плакала, говорила: «Маму в канаву кладут.» А полицай говорит как-то зло так: «Скажите спасибо, что её вообще здесь хоронят!». Так её и похоронили, почти в канаве, а мы ходили проведывать. Младшие дети уже начали лепетать, разговаривать, мы придём — наплачемся, а я объясняю, что мамочка здесь лежит. Они плачут: «Чего она здесь лежит, давай заберём!» Маленькая Валечка — предпоследняя дочка, -лепетала, не понимала, говорила, мол, там дядька копается в огороде, пойдём лопату возьмём и маму откопаем. Сядем все — ревём, а домой идти не можем, ещё и есть нечего. А женщина, которая отца из гестапо вытащила, его в покое не оставляла: она потом его так присвоила, что он кучу детей бросил и уже с нами почти не жил. Она самогоном торговала, заливала его, и он почти не появлялся к нам. Он же когда побитый был, она его выхаживала, так и говорила: «Я его с того света не для них вернула». Когда люди начали ругать, что отца надо детям вернуть, она говорила: «Я жизнью рисковала!» Он с ней долго прожил…

Коршунов, который ресторан держал, с приближением фронта начал ближе к нам держаться, начал корове что-то там подбрасывать. Сестру попросил, чтобы его в наш отряд отправили, и для этого собрал воз, поставил ящик шнапса (а оно ж уже никому не надо было) и еду. А перед этим я отвезла письмо от него в отряд. Отряд большой был в Осиповском лесу. Я уже не боялась леса, хотя далеко очень был этот отряд. В письме он просил прощенья у всех и говорил, что он отблагодарит, а взамен чтобы не трогали его, не убили. И я понесла это письмо, отдала, наши согласились. И Коршунов, довольный такой, загрузил эту повозку, а Пугачёв, видно, не поверил этому. А, может быть, в письме за Пугачёва не было написано. И вот Коршунов берёт меня, чтоб я показала дорогу и представила его, в отряд привезла. Проехали мы город, проехали поле, железную дорогу переехали, и Пугачёв идёт с нами. Дальше уже опасная зона начинается, Пугачёв остановился и говорит: «Всё, дальше я не иду». И они с Коршуновым встали, долго-долго смотрели друг другу в глаза, пожали руки друг другу, обнялись, и Пугачёв вернулся. А с Коршуновым я пошла в лес, дороги шли там широкие, просёлочные. Привела я его туда, его сразу забрали и увезли. А мне надо было возвращаться домой, я своё дело сделала, еду он привез, выпить будет что, наши довольные. Вечерело уже, я ушла, на завтра мне надо было отвести пленных — четыре человека. А Коршунова этого убили в тот же день, мне потом уже сказала одна из наших, девчонка Нина Ткачева — она потом со мной подружилась, тоже хотела быть героиней. Вот она и рассказала, что сидела на ореховом дереве, рвала орехи, а его привели. И она показала, под каким деревом его закопали. Две недели он там лежал закопанный, а потом жена его откопала, и тихонечко его схоронили на кладбище. Пугачёв ещё жил. Я уехала в 1949 году, и они меня уже не интересовали. Знаю только, что Катя, жена Коршунова, конечно, получала плевки, куда и спесь её делась. Правда, она защищалась тем, что брата её немцы арестовали, и он повесился.

В 1981-м году мы в Херсон переехали. Сестра умерла в 1986м году. Она вся иссечённая была, её же до костей избивали, шрамы у неё остались на всю жизнь. Она никогда не ходила на пляж, и при этом не была инвалидом войны: ей вторую группу инвалидности дали, а инвалида войны нельзя было, потому что она гражданским лицом была, хотя мы такое пережили -могилы, окопы, и там расстреливали, боже. Горела земля и небо. Это бегом так не расскажешь…

 Лицоева В.П.

Источник: Альманах «Живая история» в рамках проекта «Диалог поколений»

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *