Матвиенко Белона Акимовна 1927 г.р., Херсон

Матвиенко Белона Акимовна 1927 г.р., Херсон

Отобрали нас двадцать девушек и привезли в Польшу, в Нижнюю Силезию, городок Ермансдорф. В этом городке была фабрика небольшая, дерево-отделочная. Рабочие там были в большинстве немцы, поляки, а мы уже как подсобные рабочие выполняли довольно тяжёлые работы. Там плиты делали для строительства щитовых домов. Эти щиты очень тяжелые были, наполнялись цементом. Эксплуатировали людей «и в хвост и в гриву», сколько можно было выжать из нас труда — столько его и выжимали. На фабрике мастер был — немец, из всех нас двадцати человек только я осталась не битая. Всех остальных он успевал лупить хорошенько, а я каким-то образом пряталась в штабелях, и он меня не находил.

Я вообще два месяца не просыхала, плакала там с утра и до ночи, всё время я скучала по родителям, ужасно себя плохо чувствовала без их опеки. Да и многие были в очень угнетённом состоянии.

Жили мы в деревянных бараках, и закрывали нас на ночь. Бараки были — одна комната жилая, а во второй туалет и душ. И живёт нас двадцать человек. Горячую воду давали один раз в неделю, по воскресеньям, а холодная вода была постоянно, в холодной воде хочешь — мойся.

Нам давали спецодежду и кусочки материи синего цвета, на которых «OST» было написано, и нужно было нашивать на свою форму. Форма была из синтетического материала — пиджак и брюки, и деревянные сабо.

Французы жили тут же, во дворе, только в каменном здании -их там тоже закрывали. Выводили на работу, а потом вечером заводили, и у них столовая была своя, жена владельца этой фабрики и одна из наших девушек готовили кушать.

Разузнавали, кто из сельских, и одну нашу девочку из села брали доить коров у немки. И француз один работал у немки, кстати, он на Новый год нам подарил целую кружку (как у нас пивные) вишнёвого джема, и молока, и большого хлеба. 1944 год мы встречали благодаря этому французу. Он сказал, что его жена и дочь погибли во Франции, их город Радур был сожжен, как и наша Катынь.

Работа была очень тяжёлая, физически тяжёлая, хотя мы все были маленькие, очень плохо питались. Очень плохо нас кормили! Хлеба почти не было, одна брюква, капуста, никаких ни жиров, ничего. Настолько плохо уже было со мной. Я вообще переборчивая была в еде и не могла всё это кушать, что там давали. Это скотское питание было. И я попала в больницу. Просто вынуждены были меня в больницу поместить, потому что я буквально умирала с голоду. Но это был уникальный случай, больше никого никуда не помещали. Жена шефа нашего завода то ли какое-то сочувствие выразила, то ли она надеялась, что, когда наши войска придут, это ей зачтут — не знаю, на что она надеялась, но она настояла на том, чтобы меня забрали в больницу.

В больнице я месяц лежала вместе с немцами. Они меня там подкормили немножко, а потом в январе 1944 года нас вместе с французскими пленными перевели на военный завод в городке Бушфарвер — тут же, в Нижней Силезии. Этот военный завод изготавливал бензинные баки для самолетов, они состояли из большого бака и меньшего. Меньший бак помещался в большой, а в пространство между баками мы должны были набивать стекловату. Когда был солнечный день — было видно, как в воздухе стекло висит! Нам респираторов не давали, только перчатки, потому что без них вообще искололи бы руки этой ватой…

Мирная «снежная война».  В краткие минуты отдыха девушки берутся за снежки, чтобы отвоевать у настоящей войны хоть немного причитающейся им по возрасту юности.

Мирная «снежная война». В краткие минуты отдыха девушки берутся за снежки, чтобы отвоевать у настоящей войны хоть немного причитающейся им по возрасту юности.

Работали по 10 часов в сутки и перерыв полчаса на обед. И снова питание было отвратительное, скудное, невкусное, но хлеба, правда, давали побольше, по полкило, не двести граммов. И ещё нас выручали пленные французы, которые были с нами. Они жили с нами в каменных бараках, и здесь более-менее свободное было общение. Французы получали посылки по «Красному кресту» и делились с нами продуктами. Французы были молодые ребята, конечно, ухаживания с их стороны были, но они, конечно, носили чисто платонический характер, просто симпатии друг к другу были. На всё прошло, как говорится, как с белых яблонь дым.

Там я очень подружилась с Ирой Маценко, она тоже хорошо училась в школе, мы с ней нашли общий язык. Нары были двухъярусные, мы с ней спали на одних нарах. Она стихи писала очень хорошие и прозу, и после войны поступила на филологический факультет. А тогда мы в свободные минуты фантазировали. Ира начала писать роман о том, какая будет жизнь после войны… Бумаги у нас не было, но мы имели возможность купить бумагу, потому что нам таки платили зарплату, хотя она мизерная была по тем временам. Когда нас выпускали по воскресеньям, мы могли пойти в село. Там была женщина, которая продавала бижутерию. Мы бижутерию покупали, имели возможность и бумагу купить, карандаши. Что ещё мы могли купить? На вокзале был буфет, и там продавалось чёрное пиво — сладкое, дамское пиво, и мы могли на свои деньги выпить такого пива. Когда немцы чувствовали, что они теряют почву под ногами, нас без надзора выпускали.

На военном заводе мы уже почти свободно ходили, могли в город поехать. В город мы могли уже одеть свою одежду, которую с собой привезли. Когда меня забрали, родителям сообщили, и они на вокзал привезли мне вещи — корзина была плетёная. Маме сказали, что мне с собой нужно дать всё, что у меня есть — одежды, игрушки, — я всё должна забрать с собой, чтобы вернуться домой живой и здоровой, такое поверье. И мама всё, что было у меня, положила. А мать Иры не успела ей вещи собрать, так мы вдвоем пользовались моей одеждой, одинаковые фигуры у нас были, одинакового роста. Конечно, на улице мы отличались очень, нас сразу узнавали. Немчики маленькие, бывало, и камнями бросались, такое отношение было пренебрежительное со стороны немецкого населения. А вот когда мы потом к чехам попали — там совсем другие люди.

Вот таким образом мы дожили до 1945 года, когда началось наступление наших войск. Тут началось разброд и шатание, и часть из нас (в том числе и я) попали на рытьё окопов. Какие из нас работники? Потом забрали нас на кухню чистить картошку для мужчин, которые копали эти окопы. А когда уже началось такое наступление, что никто ни за кем не смотрел, то нам — четырём девочкам, — удалось сбежать в Чехословакию. Мы боялись, что нас угонят на запад, и решили вчетвером, что нужно куда-то уехать. Пришли на вокзал, увидели — поезд идёт, сели в этот поезд, узнали, что он идёт в Чехословакию, и решили в Чехословакию сбежать. Вот так просто и стихийно побег получился. Потому что такое накануне того, как немцы ушли, безвластие было, власти уже уехали — от греха подальше. Получился вакуум, начали грабить магазины, и вот этот вакуум можно было использовать как хочешь.

В Чехословакии мы прибыли в городок, сейчас он называется Хрестава, а по-немецки Краццау. И мы там устроились на фабрику, которая изготавливала детали для текстильных машин. Я работала фрезеровщицей на этом заводе, но там уже условия лучше были: нам дали карточки, как и немцам, и мы могли самостоятельно по этим карточкам питаться в кафе. На заводе была женщина-немка, которая готовила, мы давали ей из своих карточек на мясо, на хлеб, и она готовила обеды. И так длилось, пока не пришли наши войска, вернее, пока не закончилась война.

Матвиенко Б.А.

Источник: Альманах «Живая история» в рамках проекта «Диалог поколений»

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *