Лонский Сергей Иосифович 1925 г.р., родился в г.Кировограде. В Херсоне с 1930 г.

Лонский Сергей Иосифович 1925 г.р., родился в г.Кировограде. В Херсоне с 1930 г.

В оккупации мы ходили по селам, были в подполье. Поймали меня, в конце концов, уже под Николаевом. Поймали наши, которые немцам служили — донские казаки. Мы прятались, но они на конях, они сверху, им видно. Погнали нас в Николаев. Пригнали в лагерь Тимвод. Там собирали не только тех, кто прятался — всех молодых мужиков из сёл угоняли, стариков не трогали. В этом Тимводе, чтобы не сильно охранять, но чтобы не разбежались, нас просто обмотали колючей проволокой. Мы стояли всю ночь, не двигаясь — ни сесть, ни повернуться. А через проливчик (там заливчик был небольшой), немцы пленных заставляли выкапывать трупы. Они отступали уже, это было в конце 1943 года, после Сталинграда. Гора трупов была высотой с двухэтажный дом, очень высокая, они поэтому обливали и поджигали, уничтожали всё это.

Тимвод — это пересыльный лагерь был, там не кормили почти, мы голодали. Нас переписали всех, немцы это очень тщательно делали, это у них в крови. А потом они выводили пленных, ставили перед ними тоже наших людей и приказывали стрелять по своим. Они почему-то не боялись, что наши в них будут стрелять. Поэтому-то после войны и расследовали, как ты выжил…

После переписи нас всех погнали в Одессу пешим порядком. Это трудно было. Охрана с собаками, на конях. В Одессе я был двух лагерях: сначала в одном, потом в другой лагерь перегнали, я бежать пытался… Второй лагерь был на берегу, как раз там, где лестница большая, там памятник какой-то со змеями есть. В Одессе на работу не гоняли, но голодом морили. Это тоже распределительный лагерь был, оттуда людей брали так: возьмут, посадят, вывезут, оцепят, а если налёт — то топили. Много топили, уничтожали людей, такое хобби у них было… Но мне повезло.

В лагере у нас был один одессит, который с немцами был, как это называется, в «нетрадиционных отношениях» — которые не с женщинами. Одессит был такой пухленький, здоровенький, немцев обслуживал. Его кормили хорошо. Из наших и такие были…

Я долго пробыл в Одессе. А потом перевезли нас в Румынию, в лагерь Голатс, под Дунаем.

В Голатсе человек двести или триста было. На работы нас там гоняли. Пригоняли на берег Дуная, на середине Дуная стоит баржа с керосином, и керосин этот надо переливать. Охрана вся на берегу стоит, команда на берегу, а мы вёдрами черпаем этот керосин… Насоса не было, а ведь чуть искра — это всё взлетит, и катера взлетят. Но они-то на берегу! Потом была работа — бункер рыть. Мы рыли бункера, вроде для румын, но охрана была немецкая. Это было так: несём по 50 кг цемента на плече, катер подходит или баржа, лежит одна доска шириной шесть сантиметров, и вот с этим мешком по доске идёшь, доска прогибается, особенно посередине… Если мешок уронишь, тебя так изобьют, что сдохнешь, а если сам провалишься — никто и вытаскивать тебя не будет.

Запомнился один надзиратель — машинист. У нас машинист — это который на машине, а у них эсесовское звание. Он чуть что — сразу стрелял, убивал. А мы такую работу ещё делали: стоит баржа на металлических бочках, нас загоняют под неё, и мы отбиваем ржавчину чеканами (молоточки с заостренным концом), стучим. Часовые тоже разные были. Один был из куркулей, такой клятый был, всё время ругался. А другой такой старичок был, русский (у нас белогвардейцы тоже были), и этот старик говорит: «Лежите там, спите, один только пускай смотрит». И вот мы там лежим, отдыхаем, а как только машинист появился, сразу начинаем стук, стучим. Он встает и: “Лосс, лосс!” — это значит: «Давай, работай!».

lager

Самая страшная работа была — камни носить наверх. Потом их скатывали и опять заставляли носить. Да, они издевались именно тем, что заставляли человека выполнять бесполезный труд — это дополнительный шок для человека. Если он полезную работу делает — так всё равно, для кого, а тут бессмысленная работа… Немецкий народ — это, конечно, хороший народ в общем-то, но вот фашисты считали себя высшими немцами, считали себя лучше других.

Помещение в этом лагере было — коровник или конюшня. Цементный пол и труха на полу с вшами, вши по полсантиметра, это страшно. Я там был весь в чесотке, начинается между пальцами, и температура высокая — до сорока. Я лежу там и не жру, не принесут же. Давали баланду, кто ж будет её приносить? Утром приходят: «Апштейн, Апштейн! На работу!» И говорит мне один, как цивилизованный западный человек: «Морген ихт капут…» Это значит, что меня завтра бросят в яму. Там не сжигали нас. И, знаете, мне легче стало. Думаю: «Отмучился.» Надежды ж никакой не было в том положении абсолютно. А ночью ко мне приходят — были при кухне активные люди, военные коммунисты, уже знают, что меня завтра в яму. Они меня от немцев спрятали. Немцы их спросили, они говорят: «Та капут уже!» А немцы не сильно проверяли, это уже под конец войны — одним больше, одним меньше.

И вот так меня спрятали, затем подкормили, даже врача привели. Он рисковал жизнью, четыре раза приходил из румынского лагеря через охрану румынскую и немецкую. Он меня мазал серной мазью. А потом они как-то втиснули меня в список, и меня в другой лагерь перевели, в Брейль. В этом Голатсе я подыхал, это душегубка была. А в Брейле дело было немного иначе — мы якобы работали на румын, но охрана немецкая была. Румыны нас кормили получше. Конечно, медицины тоже не было, как заболел — значит, в яму, и всё.

В этом лагере военнопленных был такой еврей-организатор: пленные делали кольца, а мы как-то вылазили, продавали кольца, девчат обманывали, говорили, что чистое золото. Они всё равно брали, румыны очень любят блестящее. Продавали недорого, правда, но и себе какие-то деньги были, что-то в магазинчике можно было купить, там уже свободней было.

В Брейле, в концлагере, нам дали пиджак, форму. Она была похожа ватники — простроченные, серые, длинные. В Брейле начальник был, он и по-румынски, и по-немецки говорил. А потом он ушёл к румынам, спрятался. Немцы его хотели поймать и повесить, но не поймали. Кстати, это полная фантазия, что там кто-то мог семь раз из лагерей удирать. Этого не может быть. У нас был такой случай: ушёл человек из лагеря, его поймали и повесили, потому что расстреливать нельзя, надо вешать.

Из лагеря в Румынии нас вывозили на катере по Дунаю. По одному берегу Румыния, по другому берегу Болгария. Там партизаны были, немцев обстреляли, и они с перепугу к румынскому берегу пристали. И нам, нескольким человекам, удалось убежать. Я пошёл в лагерь военнопленных — куда-то ж надо идти. И уже скоро освободила нас Яссо-Кишеневская группировка. Нас трое было, на нас смотрели — а у меня ж была кожа и кости. «Поедешь, — говорят, — домой». Я говорю: «Нет, я домой не поеду, я уже наотдыхался по лагерям, пойду воевать!» Они посмотрели на меня, видно, что я немцам не прислуживал, выяснять нечего. И пошёл я рядовым, сразу воевать.

Знаете, дело в том, что все эти лагеря и тюрьмы, с одной стороны, убивают, а с другой стороны — если не убьют, то человек крепче становится. Я потом воевал, мне голову пробили — и я не обращался за медицинской помощью, воевал.

Лонский С.И.

Источник: Альманах «Живая история» в рамках проекта «Диалог поколений»

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *