Шаварина Ольга Лазаревна 1938 г.р., родилась в г. Киев. В Херсоне с 1968 г.

Шаварина Ольга Лазаревна 1938 г.р., родилась в г. Киев. В Херсоне с 1968 г.

Сначала мы жили все трое (я, мать и отец) в концлагере. По какой-то причине концлагерь сгорел, разбежались все, родители меня потеряли, три дня искали. Нашли меня у чехов и поляков — тоже у пленных. Потом, помню, шли, шли по дорогам, не зная ни языка, ничего. Нас ловили, искали, ночевали мы на каких-то фермах, и там какое-то яичко могли найти, просили кусочек хлеба. На нас смотрели такими огромными глазами, иногда просто прогоняли, иногда что-то давали. Особенно запомнилось, как мы ночуем на мельнице, холодно; я проснулась от крика и от лая собак, это значит — их полиция. Немцы с собаками нас поднимали, а волосы примерзли к соломе. И погнали нас. Папу били какой-то дубинкой, маму толкали и меня. По дороге папа нёс какую-то сумку на плечах, а мама несла меня. Им сказали эту сумку и ребёнка бросить.

Я сейчас даже помню — скалы огромные и ущелье, а мама на коленях просит оставить ребёнка, говорит: «Мы старые люди, у нас уже никого нет». Один мой брат был майором, разведчиком, а второй тоже попал в концлагерь, ему 17 лет было, его сразу забрали. И вот какая-то машина ехала с немцами, они подобрали нас и привезли куда-то, где уже было очень много народа, пьяные немцы и собаки. Мы в углу все сидели, и, представьте, мне было три с половиной года, но почему такая память осталась? Возможно, потому, что был страх. Немцы издевались — завязывали человеку глаза и раскручивали его, и он шёл вслепую. Если он шёл к собакам — собаки его разрывали, это был ужас! Если он шёл до проволоки — там был ток, и он просто обугливался до чёрноты. Когда страшно, когда больно, горько и беда, то люди группируются, они становятся вместе, и вот кто-то стал по цепочке передавать, что нужно слушать — если зудит так «зззззз.», то там ток, туда не нужно идти. И так несколько человек остались живы. Потом немцы стали всех подряд бить, погружали на какие-то пароходы и повезли в другой концлагерь.

В каком городе, не знаю — везли нас долго, — но помню, что нам уже одеяла давали укрываться, был там один полицейский. Он был толи русский, толи украинец — он к папе моему приходил домой вечером, и папа часы ему делал. И этот полицейский сказал: «Вас будут увозить. Скажу честно — в топку посылают сразу всех больных, так что даже если ты еле-еле заболел, иди ровно и не показывай вида, потому что таких всех сожгут.» И он то хлеба приносил кусочек, то мне кусочек печенья. Он сказал, что утром придёт, как только сдаст смену. Но он почему-то не подошёл, нас погрузили на машину и перевезли в другой концлагерь, а потом в следующий. До него мы ехали снова в теплушках, я ещё была с мамой и с папой. Привезли нас, поезд остановился. В воздухе такой смрад был, нечем дышать. Наши вагоны долго стояли, потом открыли, люди высыпали. Почему-то рядом не было никого из немцев. Мы увидели, что это горели сложенные бревна, а между ними люди лежат, и опять бревна. Поджигали немцы с ног, чтобы человек мучился. Вот этот крик, этот смрад и топки не могу забыть. Потом говорили люди, которые остались живы, что в маленькую комнатку сажали до тысячи человек, сыпали какой-то порошок сверху, у человека начинала кровь идти из ушей, из носа, из рта. И в таком беспамятстве их прямо в топку бросали.

Потом с этого места мы опять брели, брели. Опять нас схватили, и опять мы были уже других концлагерях, я их названия не знаю, потому что всё-таки маленькая была. Но прошло время, пришла весна, мне уже пошёл пятый год. Отца забрали куда-то работать, мама была со мной, а потом в одном из концлагерей забирали у родителей детей, вот это было страшнее всего. Я не могу смотреть два фильма: “У них есть родина” и “Помни имя свое” -ведь это вот я там, среди тех, кого забирали, которые кричали…

Советские дети из немецкого лагеря для перемещенных едят хлеб и баланду.

Советские дети из немецкого лагеря для перемещенных едят хлеб и баланду.

В концлагере были мы, маленькие девочки, и девочки побольше. Старших девочек часто мы не видели. Не знали, где они были, они потом приходили и ночью плакали. Были смертные случаи, потом всех дезинфицировали. Койки были в два ряда, вверху спали большие девочки, они за нами смотрели, учили нас, что говорить, как защищаться, как ответ дать, когда огромная тётя в короткой юбке и в сапогах длинной палкой бьёт тебя за то, что ты сказала “мама”. Нам не разрешали говорить ни на русском языке, ни на украинском — никак. Наказывали за каждый проступок. И вот такой случай помню: толи я плакала во сне, толи маму звала, но меня поставили на всю ночь в угол на какие-то семена. Я стояла на коленях, так в углу и заснула. А утром эта фрау забыла обо мне и повела кормить детей. Я выскочила за ними, но меня остановила собака — огромная, чёрная, она на меня набросилась. Когда я пришла в себя, слышу — крик, ругань. Лагерь-фюрер позвал эту воспитательницу и отчитывал её, а я обнимала собаку чёрную. Помню, что это была овчарка. И я её обнимала, и она меня не трогала, и она не пускала никого ко мне. Потом я уже узнала, что у неё были щенята, и их забрали, а я маленькая девочка, как её дети. Лагерь-фюрер меня спросил, как зовут, я сказала, что Оля (они говорят «Олья»). И мне пришлось идти с ней, с этой собакой, в его были апартаменты, и собака никого не подпускала ко мне. Когда мы подошли к дверям, он открыл дверь, собака зашла первая, он захлопнул, и я осталась.

У нас, самых маленьких, колени были все сбитые. Немцы любят порядок, у них чистота везде. Мостовая из камней, булыжников, но между ними не должна расти трава. И мы, кто поменьше, на коленочках эту травку всю вырывали, выщипывали. Колени болели, кровоточили, мазали чем-то, плакали, и опять завтра такое же. Это был город Фейбург. Потом мы стирали от крови и раскатывали бинты для раненых, и многое ещё приходилось делать. Понимаете, они хотели, чтобы мы выросли и потом оставались там, в Германии, но чтобы были не гражданами, а самыми настоящими рабами…

Наказывали нас так: спускали вымывать подвалы. А там было полно крыс даже днём. Нас туда пустят, и да такого-то часа мы закрыты, чтоб не убежали, и должны вычистить, вымыть всё. Для чего они готовили эти подвалы — я не знаю, но крысы бегали. И всё это оставалось на нервах. Мы кричали, но никто не обращал внимания. Проходило время, нас выводили, запускали других.

Ещё нас заставляли петь немецкие песни, танцевать в госпиталях. Там были раненые — но не фашисты, а просто немцы, которые должны были идти воевать и у которых были дети. Эти немцы нас принимали со слезами на глазах, когда мы пели, это я помню. Сейчас уже я не помню этих песен, но помню вид этих людей: искорёженные лица, оторванные руки, ноги. Жуть…

Глубокой осенью надо было убирать сады, а там как раз собирались гадюки. Если находилась какое-то яблоко или груша -можно было съесть, никто не говорил ничего. Но когда ты с грабельками, а эти змеи лезут на тебя. Я до сих пор боюсь змей, даже в кино не могу на них смотреть.

Была смертность, я не могу сказать — сколько и как.

Освобожденные дети-заключенные Бухенвальда выходят из ворот лагеря.

Освобожденные дети-заключенные Бухенвальда выходят из ворот лагеря.

Нас вроде кормили. Был суп с брюквой, давали кусочек хлеба, маргарином мазали, вот и называется — бутерброд. Но мы всё время хотели есть. И вот в воскресенье фрау одевались и приходили к нашему лагерю, нас выстраивали, и они старались нам что-то дать — печенье, пирожное какое-то. Каждая наша девочка говорила: «Помни, что ты русская, ты советская!», но я тогда не понимала, что это значит. Я была упёртая, руки назад, немка мне дает пирожное, а я не хочу брать, и она начинает: «Русиш швайне!» — и этим пирожным бьёт меня по лицу, по губам. А я стою, у меня слёзы на глазах, и про себя думаю: «Мамочка, где ты, мамочка?» Папу как-то редко вспоминала, а маму всё время. Побили меня, опять куда-то посадили, опять не давали кушать, я часто теряла сознание, болели глаза. Но я выжила, и уже после войны долго лечилась, потому что один раз мы ходили что-то собирать, упустили меня в канаву, а переодеться не во что, и когда вечером пришли за нами, то я уже замерзла. После этого стали болеть глаза…

Помню, что когда работали мы, девочки старшие стирали бинты, а нам доставалось сушить, скатывать их и складывать, — у них праздник был. Приехал лагерь-фюрер, он меня всё так и звал -Олья… И он отправил меня в сад. В саду солдаты, они знали, что я там самая маленькая девочка, и что я такая непокорная. И вот они меня по головке гладили, и, помню, дали большой бумажный мешок и туда складывали груши, сливы, яблоки, и всё говорили: «Медхен, медхен, кляйне медхен!» И гладили меня по головке, кто-то даже ручки целовал… И у меня осталось впечатление доброты к этим людям, к тем, которые тоже пострадали. А те, которые были настоящие фашисты — они здесь, в госпитале, и не лечились.

Мне хотелось побывать там, в том городе. Я даже помню ступеньки эти, помню улицу. Я даже писала, но я написала в другой город, во Фрайбург, и оттуда пришло письмо, что здесь не было таких лагерей для детей, обратитесь туда-то… Но однажды по телевизору показывали передачу “Вокруг света” и этот город, я говорю: «Мама, иди сюда, посмотри, я вот здесь была!» Мама: «Ты, наверное, путаешь». Я: «Точно! Посмотри, сейчас кончится этот дом, там будет поворот круглый, и будет стоять часовня». И вы представляете, показывает камера это всё, и я говорю: «Мама, это тот город!» А она: «Молчи, молчи, замри, не кричи…»

Когда-то я написала стихи о маме, что её молитва помогла мне жить. Когда мы уже были дома, как-то раз вспоминали лагеря (я рассказывала что-то, брат рассказывал, как он из плена убежал, собаками порванный), и тогда мама говорит: «После того, как тебя забрали, мне приснился сон, что на тебя напала чёрная собака». А я: «Мама, я это было, это я помню — немка вышла, а собаку я обнимала… »

Шаварина О.Л

Источник: Альманах «Живая история» в рамках проекта «Диалог поколений»

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *