Норченко Вера Лукьяновна

Норченко Вера Лукьяновна

Когда нас привезли в Германию, помню, там здание было полуподвальное, но крыша была. И нас туда в подвал повели, и мы сидели в подвале. А утром проснулись — а крыши нет, и полно дыма. Нас всё время бомбили американцы, всё время, сколько я там была — всё время они летали. И даже когда я в поле работала одна, полола буряки или капусту — самолет летит надо мной, и, хотя я ж одна в поле, слышу звук такой — шшш… Я смотрю — что упало? А это в меня одну стреляли. Но я была счастлива, что в меня не попало, что я осталась жива. Потом американцы нас и освободили.

А когда мы приехали, хлеб нам давали с тырсой. Я думала — что же то за хлеб, что он такой невкусный, и на зубы попадается колючая тырса? Утром, когда мы проснулись в подвале, вышли на площадку, нас поставили по кучкам. Отсчитал — сюда, отсчитал — туда. Я не знаю, в какую я кучку попала, но вокруг нас стояли люди и говорили что-то. А мы ж их языка не знаем, правда, я немножко слова знала, потому что, когда я училась, у нас немецкий язык преподавали. И смотрю — вокруг нас дедушки стоят, и мужчины, и женщины. Думаю: «О, Господи, хотя бы не попасть к мужчине!» О Боже, я так боялась, чтобы не попасть к ним — они так выглядели… Шляпы у них большие, а один мундштук курит, и не такой маленький, а такой длинный — мне показалось, что у него мундштук полметра, и рюкзак сзади, и он ещё и с палочкой, палочки такие модные были. И когда подошла женщина и взяла меня за руку, я так обрадовалась! И вот мы с женщиной так и пошли, сели на поезд и уехали. Но куда мы ехали, я сама не знаю…

Наконец мы приехали, я посмотрела — красивый дом двухэтажный, она мне показала всё хозяйство. Дала маленький кусочек хлеба, намазанный чуть-чуть… Они хорошо жили, богато, а хлеб они мазали чуть-чуть повидлочком. И молоко у них своё, коровы свои, а молока они льют в чай одну ложечку, даже эту ложечку меряет, чай такой серенький получается. А сахара я не помню, какой-то совсем малосладкий, ну, хорошо, хоть такое дала.

Прошло недолгое время, как я попала к этой женщине, её звали Катя, а мужа Карл, и у меня заболела нога. Хозяйка как посмотрела — испугалась, и через несколько дней меня повезла в больницу в город Кройснах. Я запомнила этот город, даже потом как-то туда ездила сама. Там меня перебинтовывали, я там пробыла целый месяц, в бинтах ходила, одно время даже под наркозом лежала, ничего не помню. Помню, что, когда мы с этой женщиной ехали в поезде в город, она брала бутербродики себе и мне, а тот бутербродик намазан был чуть-чуть маслицем, и маленькая колбаска — как папиросная бумажка. А колбаска вкусная!.. Потом оказалось, что напротив моей комнаты, в которой я спала на втором этаже, были двери на чердак, мы «горище» это называем. И сколько я там жила, никогда не открывала эти двери, а замков там не было, ничего не закрывалось. И она как-то раз говорит: «Пойдём наверх, там что-то возьмём». И мы пошли с ней наверх, и как она открыла, а там… И колбаски копчёные, и колбасы, и сало копчёное, и мясо копчёное, и всё-всё… В общем, я растерялась, когда на это всё посмотрела. Думаю — Боже, я ж могла бы, если б я знала, что там просто так открывается, я бы могла когда-нибудь взять что-то скушать. Там небольшие такие, красивые кусочки. Но я никогда не открывала, никогда не трогала, никогда…

Остарбайтеры

Остарбайтеры

Я так этой Кате понравилась, что прошло месяца два, и она меня повела к своим родственникам, и всё им рассказывает: «Я себе такую девочку взяла, такую девочку! Такая труженица! Всё время и моет, и убирает, и на поле работает. Я такая довольная! Вы посмотрите, какие у неё зубы, какие у неё хорошие волосы!» Ещё она померила мою руку и свою руку и говорит: «Посмотрите, какая у неё рука уже, она поправилась». А потом, как я у неё пожила, она мне пошила платье с карманчиком, а в карманчике белый платочек, я этого не ожидала. Я как-то вышла к нашим девочкам, которые у соседей работали, и девочки посмотрели на меня, что я в платье новом, и говорят: «Посмотрите, какая у неё хозяйка хорошая, даже платьишко ей пошила». А Катя говорила: «Девочка заслуживает не только платьишко, она и большего заслуживает, такая труженица!»

Наших девочек было там человек десять, и у них было намного большее хозяйство, чем у меня, но все мы работали от ночи до ночи. Выходить нам не разрешали. Только на один час в воскресенье разрешали выходить к своим. Мы сходились в одно место, которое нам давали, и там можно было поговорить. Некоторые плакали, переживали, говорили, как тяжело, жаловались, что руки опухали и ноги болели, каждый жаловался про своё. Одна говорит: «Я сегодня прямо хожу и сплю.» — видимо, сильно не высыпалась. Было действительно тяжело. А с немцами разговаривать нельзя было ни в коем случае. Если увидят, как мы с немцами разговариваем, то стрелять будут. Очень строго было. Только иногда меня эта женщина брала с собой в церковь, и я думала: «Ой, слава Богу!» Я была так рада, что уже и к католикам, и куда хотите пойду. Я уже не могла работать, хочется же отдых какой-то. Религиозными немцы да, были. Церковь — это было такое здание красивое, большое, и там орган. Я тогда не соображала, что это орган, просто играет музыка, стоят длинные скамейки, все сидят, и на тот орган смотрят.

Я там много в поле работала. У этой женщины был папа, папа вёл корову, я сзади везла плуг. А другой раз наоборот, я корову вела и думала: «Она сейчас махнет рогом и меня зацепит.» Я и коров доила, и убирала, и прибирала, и копала. Все уже ложились спать, а я ещё пол ночи копошусь, а утром рано она кричит: «Вера, Вера, апштейн!» Это значит — вставай… Я встаю, постели их быстренько прибираю, а постели у них — одна перина. На перине она спала и периной укрывалась, вот так.

В этом доме я поработала месяцев семь-восемь, и меня отдали другой женщине, сказали, что она одна мучается, муж у неё воюет, а она не успевает. И я работала день тут и день там. Мне было не так тяжело, как страшно. А у той женщины надо было запрягать быков, у них такие рога большие. Она говорит: «Бери за канат и веди!» Я веду и так боюсь! Они махают головами, мух отгоняют, и рога страшные, и так я боялась этих быков!

Потом меня забирают в другое село, за 200 километров. Там я работала в другой семье. Мужчина был инвалид, высокий, худенький, а жена была полная женщина, болезненная. Я у них всё время была в поле: то косили, то копали, то переворачивали сено, то сено складывали, то увозили-привозили. А утром я доила коров, их там было без счёта. Там работали ещё пожилые французы, они убирали, всё у них было в порядке, в чистоте. А иногда их ставили выгонять коров в поле, а доила я, и ещё люди доили. Так что работала я от ночи до ночи, и вообще там я не знала покоя никогда. Я не помню, чтоб я что-то кушала там хорошее. У моей этой хозяйки было много свиней. Они резали свиней, но чтоб когда-нибудь я колбасу ела или мясо — я такого не помню. Ну, борщики, супики, молоко тоже. И готовили такое невкусное всё! Я смотрю, как она быстро всё готовит: вода и картошечки немножко, хотя картошки ж у них куча, но режут картошечки немножко, реденько. Чего они её держали — я не пойму. Не положит ни петрушечки, ничего, белое сверху, и яичко разобьет быстро, вилкой расколотит и размешает — и это готовый суп.

А что мне понравилось: иногда они давали такой кисельчик, пудинг назывался — до чего вкусно это было! Я даже запах запомнила. И хотя та женщина никогда меня не ударила, не ругала, с питанием было неважно, я не помню, чтоб ела яички у них. Но иногда я так ухитрялась: когда мы собираемся, девчата иногда песню запоют и говорят, что, чтобы песня пелась хорошо, надо сырые яички пить. И я, когда иду за курами убирать, возьму одно-два яйца, разобью и выпью, а скорлупки так спрячу, так спрячу! Чтобы, не дай Бог, не нашли, потому что если увидят, что я это сделала… Там было очень строго с воровством, там никакого воровства не было. И ещё что я запомнила, что ни кошки я не видела, ни собаки. Зато, когда идёшь по улице и смотришь — растут яблоки в один ряд, в другой ряд — вишни, и падают, валяются, но Боже сохрани поднять одно яблочко и скушать! Ни в коем случае нельзя! И никто не дотрагивался; гниют, пропадают, а не бери, потому что оно не твоё.

В то время они жили хорошо. Я всё время думала и плакала — Боже, чего ж мои родители так не живут? Я всё родителей вспоминала, и мне было жалко родителей. Я смотрела, как люди живут, когда нас на машине везли — я смотрела на балконы, и на балконах везде цветы. Я так запомнила эти цветы — не просто дичка, а калеровка все. Я до сих пор помню и вижу перед глазами эти цветы, и думаю, как люди живут, и как мы, несчастные. Я приехала оттуда и посмотрела — у нас люди серые, бедные, несчастные, замученные были.

Норченко В.Л.

Источник: Альманах «Живая история» в рамках проекта «Диалог поколений»

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *