Афанасьева Маргарита Алексеевна 1924 г.р, родилась в Горьковской области, Россия В Херсоне с 1957 г.

Афанасьева Маргарита Алексеевна 1924 г.р, родилась в Горьковской области, Россия В Херсоне с 1957 г.

В госпитале я работала с 1942-го в эвакуации, в городе Павлово на реке Оке. Там у меня была подружка из местных, Анка. Она всё говорила: «Что ты меня так обзываешь?» А я говорю: «Я тебя не обзываю! Фильм был про Чапаева, и там была Анка. А то что это — Анюта или Нюра?» Мы с ней подружились, она работала у нашего дяди Павла в ларёчке продавщицей и ездила в город Павлово, а там было очень много госпиталей. И вот она говорит: «Пойдём на курсы, будем работать в госпитале медсёстрами». Она всё разузнала, она же местная. А говорю: «Я с удовольствием!» Там были курсы РОКК — Российского общества «Красного Креста». И мы пошли туда. Там были одни девчонки, парней не было. Закончили мы курсы, у меня диплом есть, храню до сих пор. И пошли работать в эвакуационный госпиталь 17-43. Закончили курсы, а дальше военкомат, военный билет, и куда пошлют… А у нашего дядьки, который в Павлово лесничим работал, жена была военный врач, и у неё в Павлово работала знакомая начальником госпиталя — Елизавета Александровна Лозовая. И меня взяли в этот госпиталь.

Нас же готовили в духе патриотизма, и я отцу пишу: «Папа, наш эвакуагоспиталь могут в любое время отправить на фронт, и я — с удовольствием!». А он мне пишет: «Риташа, если ты хочешь приносить пользу своей родине, то работай в госпитале, но на фронт — ни в коем случае!»

Чтобы добраться до госпиталя, нужно было пройти весь город, а потом лес — такие сосны, что и неба не видно. В лесу до войны был туберкулёзный санаторий, а во время войны сделали госпиталь. В 7 утра у нас планёрка врачебная, и я должна отчитываться за каждого больного. Вставала часа в 4 утра, чтобы дойти к планёрке.
А зимой снег по пояс. Строгость была невероятная! И я по неделе не выходила из корпуса.

Когда я только поступила, мы так голодали. Я когда в госпиталь первый раз пришла, Лозовая говорит, чтобы я пошла с врачами пообедать. И вот я первый раз за много месяцев поела горячего. Помню, большой стол, врачи сидят, и я сбоку села. И дали тарелку супа-лапши, и жир сверху плавал. Я стала не есть, а глотать, и обожгла себе всё — и пищевод, и всё до желудка, я говорить не могла! И меня тут же положили в палату, начали отхаживать.

gospital3

У нас старшая сестра была, тоже москвичка, и когда она узнала, что мы в Москве жили буквально через улицу, она меня «тёзка» стала называть. И она меня подзывает: «Тёзка, там больного прооперировали, и я его обед тебе в шкафчик поставила. Ты потом пойдёшь — покушай». Прихожу, открываю шкафчик — а финтос под нос, уже кто-то слопал! Она говорит: «Ой, я же только что поставила!» А я только что подошла — и уже ничего нет. Вот в таких условиях жили. Сестёр не кормили, только врачей. Нам просто деньги давали, зарплату, но что на эти деньги можно было купить? Только хлеба. Мама вечером занимала очередь за хлебом и всю ночь стояла. Хлеб привозили только по ночам, причём чёрный, его и хлебом-то назвать нельзя — кусок замазки. Приходит ночью: «Девчонки, вставайте, я хлебушка принесла». Хлеб и вода — и всё.

Когда я только пришла, мне сказали: «Разумовская, ты сегодня пойдёшь принимать раненых». Нужно было идти в баню, в раздевалку. Они выходят из бани голышом, а мне нужно им давать бельё. И вот я стою, а они задом выходят, стеснялись меня. Так нас воспитывали в то время — никаких сентиментальностей, строгая-престрогая дисциплина, отказаться нельзя было.

Я работала сначала медсестрой, а потом меня сделали методистом по лечебной физкультуре. Был большой-большой кабинет, масса снарядов разных — и «коромысло», и дорожки. Очень хорошо оборудованный кабинет. В нашем госпитале были в основном с ранениями ног, рук. В чём была моя задача: если ранение в руку, накладывают гипс, и рука не двигается. Гипс сняли, а рука всё равно не двигается, и нужно было разрабатывать. Для рук было «коромысло». Задача госпиталей была как можно больше и быстрее отправить обратно на фронт. Бывало, мне и костылём от раненых попадало, говорили: «Ты тут в тылу сидишь, а я такой ад прошёл, и ты хочешь, чтобы я туда опять попал!» А как иначе? До меня работала девочка, так её военным трибуналом судили, потому что она делала поблажки, попустительствовала — за кусочек сахара, за то, за сё. Каждому давался срок — этому две недели, этому месяц. Я очень дотошный человек, мне нравилась эта работа. Бывало, я только захожу, а раненые: «Ребята, наш костолом пришёл!» И прячутся под одеяла. Даже если вся нога в гипсе — нужно заставлять пальцами шевелить, разминать.

У нас была палата, в которой лежали офицеры. Были женская палата, в которой лежали женщины, у которых обе ноги оторваны. Моя задача была подготовить эти культи к протезам. Если нет мозоли — то она же ходить не сможет, нужно же упираться. И нужно было подготовить, чтобы, когда женщины будут на протезы вставать, не было больно.

gospital4

В другой палате лежали в основном журналисты, которые были ранены на фронте. Помню, один лежал пластом, парализованный, не шевелился, но с ним изо дня в день по нескольку раз нужно было заниматься, как со здоровым — делать движения рук, ног, голову поворачивать, приподнимать. Однажды захожу в эту палату, а мне говорят: «Рита, представляешь, ты только идёшь по коридору, а он вдруг стал слышать! Уже чувствует, что ты идёшь!» Очень долго он лежал, и я с ним занималась. Потом гипс сняли, он оказался такой боевой! Запомнилось, что, когда он уже мог по лестнице подниматься, то шёл только задом — что-то с головой было. Его, конечно, на фронт уже не отправили. Потом, когда у нас был прощальный вечер, когда мы их отправляли, так мы ещё с ним танцевали! Патефон играл, пластинки «Рио-Рита», танго. Я очень хорошо танцевала.

Рядом с госпиталем было эвакуированное Ленинградское топографическое училище. И мне говорят, что полковник из этого училища упал с лошади и сломал ногу. Его загипсовали, а моя задача — его восстановить. И вот я помню, как я ему ногу разрабатывала, потом гипс сняли, и я ему массаж делала. И вот он сидит, а массаж делаю, и вдруг он мне потихонечку в карман что-то положил. А я отшатнулась и сразу выбросила. А там было два кусочка сахара. И я прихожу домой и говорю: «Мама, ты представляешь, я же на работе, я же ему делала массаж, а он!…» Мама говорит: «Ну и что?» А я ей: «Что я, нищенка, что ли?» И я разревелась. Мама говорит: «Он же хотел тебя отблагодарить!» А тогда не было такого. Какая благодарность? Ты обязан!

Когда поступали раненые — это страшно. Масса раненых людей, стонут, кричат: «Сестричка, умираю, помоги!» Сплошной гул страданий. Многие не выдерживали. Помню такой случай. Мы всё время были на чеку, потому что у того кровотечение, тому надо что-то поменять, бегаешь, как сумасшедшая, по всем палатам. А потом присела на минуточку, и со мной нянечка. И смотрим — такой здоровый, высокий раненый в халате (всем обязательно давали нижнее бельё и халат с поясом) под утро мимо нас ходит. Пошёл в туалет, прошёл мимо нас, посмотрел, потом опять пошёл в туалет, потом опять. Думаю, ну, может, живот схватило. Он так три раза мимо нас ходил, туда — обратно, туда — обратно. А потом пошёл в туалет, и нет его долго. Заходим — а он висит на поясе.

А ещё помню: идём по лестнице, а сверху что-то капает. Смотрим — кровь. Пошли наверх, а там лежит человек, живот себе вспорол. Лежит весь окровавленный. Нервы уже не выдерживали. Ведь это не то, что подлечили — и домой. Редко кого домой отправляли.

Мы всё время отцу писали, чтобы он нас обратно в Москву вызвал, что мы домой хотим, сколько ж можно мыкаться? Нужен был вызов. Если бы мы просто так приехали, нас бы никто не пустил, въезд в Москву был вообще запрещён. И папа сделал нам вызов через министерство. Мне надо было идти в военкомат открепляться, мы же военнообязанные. Мне сказали: «Только приедете в Москву — тут же идите в военкомат, становитесь на учёт, вас направят в другой госпиталь». И вот приехали мы в Москву летом 1944 года. Жили возле Киевского вокзала, и тут на углу, на Киевской площади, тоже был госпиталь. Только мы приехали — и я увидела эти большие окна, и сидят раненые в этих окнах. У меня как защемило сердце. Я думаю: «Боже, опять в этот ад!..» При этом я адом работу не считала, наоборот: я сейчас анализирую — с каким энтузиазмом, с какой любовью я относилась к своей работе! Раненых утешала, всех выслушивала, пока я с ними занимаюсь — они рассказывали о своих семьях. А тут. Так мне было страшно! И я не пошла в военкомат. Второй раз влиться в это не смогла. Как меня тогда не посадили. Но не смогла.

Афанасьева М.А.
(девичья фамилия Разумовская)

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *