Перетяпко Дмитрий Кириллович 1924 г.р., родился в селе Казачьи Лагеря Цюрупинского района Херсонской обл. В Херсоне с 1934 г.

Перетяпко Дмитрий Кириллович 1924 г.р., родился в селе Казачьи Лагеря Цюрупинского района Херсонской обл. В Херсоне с 1934 г.

28 октября 1943 года в Казачьи лагеря вошли наши войска. Немцы быстро удрали до Цюрупинска, а в сёлах как таких войск не было. У нас полицейское отделение было, предатели из наших. 2 ноября меня вызвали в полевой военкомат, призвали, и я был направлен в 49-ю гвардейскую танковую дивизию, в пулемётную роту. Выдали мне пулемет «Максим» — это был тяжёлый пулемёт, его устанавливали только на долговременных точках, а нам пришлось его таскать за собой. Сделали мы марш-бросок от села Казачьи Лагеря до Аскании Новой. Во время броска были перерывы, мы изучали материальную часть и вели стрельбы. Вернулись из этого марш-броска в село Пролетарка под Цюрупинском, то оттуда пошли освобождать сам Цюрупинск, немцы там окопались. 18 декабря мы пошли в наступление, и я получил тогда первое боевое крещение, то есть был тогда ранен — боевое ранение в левую кисть руки: у меня была оборонительная граната Ф-1, я гранату в руке держал, и когда попала пуля, руку отбросило назад, и граната полетела. Хорошо, что я чеку не выдернул, в этой гранате около 400 осколков!.. Санитар меня перевязал слегка — так, на скорую руку, и я пополз в траншею. Иду по траншее, а на встречу идет капитан, я его не знал. Потом я узнал, что он был по наблюдению за поведением солдат (как КГБ). Он посмотрел на меня, говорит: «Ранен?» Я говорю: «Ранен». Он: «Ну иди, там тебя проверят». Я пришёл в санитарную роту, майор-медик посмотрел на рану, нет ли ожогов, перевязку мне сделали и сказали, чтобы я её не ворочал. Направили меня из санроты в санбат — оказалось, пулей перебило нерв, даже сейчас чувствуется. У меня были перчатки и кортик немецкий, я отдал их сержанту, а он дал мне направление. Я пошёл к себе в Казачьи Лагеря, в санбат 147-го полка, там меня проверили тоже, сделали перевязку и на лечение оставили, спросили, где я буду. Я: «Дома буду». И я дома десять дней побыл, ходил на перевязку, там отметку делали. А дома лист алое накладывали, и за десять дней затянуло всё. Медики говорят: «Как у вас быстро тело заживает!» Я не сказал, что я дома делал. И меня отправили обратно в свой полк. Когда я возвращался, встретил сержанта, говорю: «Вот отличился, ранение получил». Он посмотрел и говорит: «Хочешь пулемётчиком?» Так попал я в пулемётную роту.

В начале марта нас перебросили из Казачьих Лагерей в село Конка, к Днепру. Там мы находились до 11 марта, нас готовили к форсированию Днепра. Тогда у нас «Максим» забрали и дали поновее пулемет, он ставился на зенитную установку и вёл стрельбу по самолётам. Это была модель Горюнова, он 43 кг весил, а тот 70 кг. Зима тогда была не холодная, Днепр не был во льдах, дожди часто шли. Днём дождь, ночью снежок потрушивал, а мы в солдатских шинелях, а под шинель надевали какую-то куртку, ватники нам давали. До того, как форсировать Днепр, ко мне пришёл младший сержант из нашего батальона и говорит: «Это ж форсировать Днепр, можно погибнуть.» И как-то так мне сказал и ушёл. А потом, на второй день (это было 10 марта), вечером подходит ко мне старший лейтенант и говорит: «К тебе подходил такой-то?» Я говорю: «Подходил» — «Что он сказал?» — «Сказал, страшновато форсировать Днепр». Оказывается, этот младший сержант свернул с гранаты взрыватель и положил в карман, и этот взрыватель взорвался и сделал ему рану. А это расценивается как самострел, нанесение себе раны, чтобы уклониться от боя, и его расстреляли. Самострелов расстреливали, был знакомый у меня, жил на окраине села — сделал самострел, и его тоже расстреляли.

kherson0

11 числа мы пробно сделали форсирование Днепра. Меня и ещё нескольких стрелков посадили в две лодки — пробно форсировать правый берег, проверить, как немцы будут «щекотать» нас. Час ночи; переехали мы туда, в село Дремайловка, сейчас Ивановка называется. Берега крутые, мы вышли наверх. Получили приказ вернуться назад, никаких действий не проводить.

12 марта в 11 часов дня мы форсировали Днепр, немцев отрезали от Берислава. Мы пошли на Дремайловку, переплыли на лодках, все лодки были конфискованы у местных людей. Немцы удрали, мы начали освобождать населённые пункты в сторону Дарьевки. Часа в четыре мы подошли к деревянному мосту через Ингулец — и мост взлетел на воздух, немцы подорвали. И оттуда, со стороны Дарьевки, на нас шквальный огонь — и пулемётный, и минометный. У устья Ингульца немцы остались, они не успели свернуться. Там, наверное, было около роты — семьдесят или больше человек. И когда крикнули: «Немцы!» — я сразу дал две очереди. Тут у нас начался бой. Тут я уже своим пулемётом поработал. Впереди бежал какой-то офицер, и, видно, гранату под себя кинул, его разорвало пополам, а остальные начали поднимать руки и сдаваться. И туда уже пехота пошла — свои порядки наводить, я видел — и по морде, и по-всякому, но не расстреливали, а забрали всех в плен и повели колонну в сторону Дремайловки. А мост-то взорвался, и нам пришлось до утра сидеть, потому что в нашу сторону был шквальный огонь. А утром был приказ форсировать Днепр, там ещё были немцы, и много наших погибло. Меня Бог миловал…

kherson1

Пошли на Херсон, освободили Дарьевку и Зеленовку, там ещё немцы были, семь человек — наверное, пьяные, спали в одной хате. Мы их забрали и передали в колонну пленных, а потом пошли на херсонский вокзал, потом на Музыковку. А под Николаевом я открыл пулемётный огонь по немцам, дал очередь и в это время нагнулся. И опять Господь Бог уберёг меня: в этот момент пуля попала под брюшной ремень, и, не задев кости, пошла по ягодице. Пуля прошла насквозь и в кобуру попала. Наверное, стрелял снайпер, и если бы я не нагнулся…

Я был направлен в госпиталь в Херсон. Он находился в Первомайской гостинице. Мы лежали в гостинице. В 6 часов утра слышим грохот, сильнейший взрыв, паника пошла — думали, город бомбят немцы. Потом тихо стало. В 8 часов утра приходят врачи — офицерский состав, и говорят, что взорвался наш драмтеатр, второе место занимал по красоте в европейской части, после Одесского. Кто взорвал — кто его знает… Я когда ходить стал после ранения, подошёл к стене, там осталась надпись: «Капитан Григоренко, проверено — мин нет». В тот день в 6 часов вечера должно было проходить городское собрание по восстановлению народного хозяйства, и тот, кто ставил мину, часы недокрутил — вместо шести вечера поставил шесть утра. Не может быть, чтобы наши! Значит, тут какая-то диверсия была, чтобы уничтожить людей. Там было где-то четыреста человек, никого бы не осталось.

После выздоровления офицер забрал меня с собой в 49-ю дивизию. А третье ранение уже было в Югославии. Я попал под обстрел, осколок попал в коленную чашечку, вывернуло аж наружу. Тяжёлое было ранение. Это было ночью, мы заняли оборону на территории румыно-югославской границы. Дождь прошёл, и была мокрота. Я пошёл взять что-то, чтобы постелить на землю, и тут начался обстрел, меня ранило.

Я попал в госпиталь в октябре 1944 года. После выздоровления меня направили в 212-й полк. В Чехословакии, в городе Паркань — красивый город, недалеко от Будапешта, — мы охраняли имущество, которое мирное население сдавало в бараки. Неделя прошла, и я заболел, температура поднялась, отправили в больницу. Оказывается, что я брюшной тиф подхватил. Месяц пролечился, и потом снова учился ходить, потому что ноги не носили.

Перетяпко Д.К.

Источник: Альманах «Живая история» в рамках проекта «Диалог поколений»

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *