Жирнова (Аркаева) Тамара Георгиевна 1928 г.р. Родилась в г.Оренбург, Россия. В Херсоне с 1944 г.

Жирнова (Аркаева) Тамара Георгиевна
1928 г.р. Родилась в г.Оренбург, Россия.
В Херсоне с 1944 г.

Детство я хорошо своё помню. Жили в городе Оренбург, в собственном частном доме. Огород, хозяйство, коровы, куры, овцы были. Я запомнила 1933 год — что мы кушали: мама щи варила, кислая капуста у нас была засоленная, лебеду добавляли в хлеб, в муку — были у нас самодельные жернова, мололи там муку, делали лепешки. Но, в основном, нас спасла корова.

Нас было четверо детей, потом в 1937 году родился ещё младший брат. В 1941 году я уже училась в пятом классе, в шестой перешла, и на каникулы поехала к бабушке в село, южнее Уральских гор. Бабушка говорит: «Поедем на базар», но ходили ещё пешком, семь километров. Пошли на базар пешком, и вдруг, когда мы на рынке, рупор объявляет: «Началась война… » Это был воскресный день, я это так хорошо запомнила. У меня до сих пор в голове звучит: «Важное сообщение! Говорит Москва. На Советский Союз. Перешли границу. Немецкая армия. Немецко-фашистская… » Вот это запомнилось. Тут же часа через три уже в военкоматы все шли на призыв — шли добровольно, защищать родину. В то время это была великая честь, если ты делаешь для победы и для родины великое дело. Настолько был патриотизм в нас вложен, что ребята-девятиклассники все пошли на призыв. Я приехала домой и уже, конечно, папа был на пункте. Папу в запасе оставили, потому что он управлял сберегательной кассой и райфинотделом. И сразу же начался заём — деньги собирали. 1941-го года был заем, 42-го, 43-го займы, все носили деньги и получали облигации. И эти деньги, конечно, шли на вооружение, на завод и на восстановление. Уже в конце июня стали поступать беженцы, эвакуированные, и стали вывозить заводы, фабрики, у нас же там Башкирские степи…

Я уже подросла, мне уже 14 лет, 7-й класс, и нас вызывают в военкомат. Я сначала в роте была пулемётчица — вот так я себе выбрала, потому что про Чапаева знала… Не было никакого страха. Я занималась в пулемётной роте после учёбы в школе и после работы. Работали мы и в школе, и на полях — некому было хлеб убирать. Ночами хлеб убирали подростки, и ещё занятия. Занятия проходили три раза в неделю, потом ещё день добавили. Была зенитная рота, пулемётная рота и связисты, и вот я своему преподавателю говорю: «Там занимаются морзянкой, я тоже хочу». Он: «Там надо иметь особый слух». Я: «Вы можете меня проверить». Проверили, говорят: «У вас вообще особый слух». И я мгновенно пошла на морзянку, стала выстукивать, стала связисткой. Я полюбила эту профессию, там были девушки в основном, ребята в нашем возрасте уже давно были на заводе. У нас неподалеку был авиазавод, его эвакуировали, он работал первый год под открытым небом. Ребята там получали пайки и какую-то копеечку. Там очень тяжело было, но всё для фронта. На ночь мы ещё ехали в поле, сено заготавливали, на лошадях возили, стога складывали — у нас же была конная армия, её тоже надо было содержать, нужен овёс и сено. Это уже был 42-й год.

tyl

С нашего района очень много в 1942 году ездили в Ташкент. Ташкент назывался «город хлебный», увозили туда вещи, какие-то драгоценности — меняли на продукты. И моя мама рискнула поехать. Зима была в 1942 году страшная, я такой зимы потом не видела — 55 градусов мороза, 45 градусов. Если в поле застала пурга, ты не выберешься из неё, замёрзнешь. Лошади замерзали. Мама моя приехала и привезла два мешка зерна. И тогда никаких нападений не было, никто не воровал. А корову мы так и держали, завели её в дом, чтобы не замерзла, вот какие были морозы… Мы выдержали 1942 год.

В 1943 году я уже в школу не пошла, и с 1 сентября пошла на работу. Тогда мне говорили: «Учись, не бросай!» Я говорила: «Успею выучиться, надо победу копать». И я пошла на работу. Уже никого не было в финотделе, папу забрали на фронт, моя сестра была заведующей сберкассой, она на два года меня старше. Я была в райземотделе старшим статистом, собирала все данные по уборке урожая, по посеву. Так я работала по 1944 год. Я была в группе — это сейчас называют волонтёрами, тогда так не называли. Это была группа милосердия, мы ходили по домам, собирали варежки, носки, махорку — кто чего мог дать. Насколько люди были отзывчивые! Я ни одну семью не могу вспомнить, чтобы отказали! Помню, я захожу в один дом — башкирский дом, там одни нары, на нарах сидят дети пухлые, человек семь. Я спрашиваю по-башкирски, что у вас так… А женщина мне: «Вот, кушать нечего, а мои детки что-то поправляются… » Я подхожу — а они с голоду пухнут. Я говорю: «Миленькая моя, надо же было куда-то обратиться!» Она: «А вы что, пришли проверять?» Я: «Нет, мы пришли собирать для фронта, кто что даст». Она: «Я дам, у меня запрятанное есть для фронта…» И она вытаскивает кисет, махоркой набитый. А тогда за эту махорку можно было купить три буханки хлеба. Она отдает и говорит: «Вот ещё варежки мужские. Если это не моему брату или сестре, кому-то это всё попадет…» Я этот эпизод навсегда запомнила, у меня в глазах эти дети. Я тогда быстренько в райком комсомола донесение написала, помогли им, конечно.

Тогда были такие интернаты, туда многодетных помещали, и уже районные власти подкармливали -как кто мог. Приезжали эвакуированные, они же все из Ленинграда, из Москвы, из Минска бежали. Они все делились тем, что они привезли, не было жадных. Я знала одну женщину (она из Петербурга была), Пелагея Ивановна, она помогала дому-интернату, она там работала за бесплатно, и она говорила, что «не надо мне ничего». На поле работаешь, и нам выдают две баночки крупы, гороха, зерна, и она делилась. И когда мы приходили — комсомольцы, она говорила: «Молодёжь, стойте на своём, всё равно мы победим, победа будет за нами!» Враг уже подошел к Сталинграду. Наша рота девушек-зенитчиц попала под Сталинград, в их числе моя двоюродная сестра. Они попали на самые тяжёлые бои, и она осталась немножко калекой, раненная разрывной пулей в ногу.

В 1944 году из нашей связной роты (мы уже хорошо работали, и из нас готовили группы заброса за линию фронта — молодые деревенские девчата) брали тех, кто 1925го и 26-го года рождения, в партизанские отряды забрасывали. А я 1927 года рождения числилась, уже подходила и моя очередь. И вдруг меня вызывают в райком комсомола. Это было в марте месяце, я уже нацелилась поехать на завод устроиться, мне хотелось побольше увидеть. Приехала на этот завод, все документы привезла, и меня взяли в отдел учёта, я привезла справку, что я статистом работала. А потом меня райком комсомола по комсомольской путевке послал в освобожденные районы Украины. Тогда я говорю: «Конечно, я туда поеду! Там, на Украине, яблоки растут, виноград.» Мы этого не видели, фантазии такие были.

tyl

И мы приехали в Уфу, потом мы месяц ехали от Уфы в Киев, Киев уже освободили, 1944 год. Мы месяц ехали от Уфы, потому что пропускали все составы на фронт. Идут составы — нельзя вклиниться никак, подходишь: «Ну возьмите нас, мы едем на Украину, вот комсомольские путевки…» Нет, не положено, дисциплина была строжайшая. А как питались. Нам дали сухой паёк, а потом, когда добрались мы до Харькова товарняком, мы в Харькове обратились в горком комсомола, трое нас было, и нам дали паёк на неделю. Прибыли в Киев, у нас уже продуктов нет. Мы приехали в обком комсомола в Киев, нам дали направление в Херсон, выдали нам паек, говорят: «Вам хватит?» Мне лично дали хлеб, две баночки консервов, сахар кусковой — 20 кусочков, у нас были кружки — чай дали, а кипяток был на каждой станции. И мы не можем уехать на Херсон, хотя уже Херсон освободили.

Мы приехали в Херсонскую область 29 апреля 1944 года. Сидим мы, ждём состав на Херсон. Еды уже у нас никакой не было. Дежурный по вокзалу нас приметил, говорит: «Сейчас подойдет состав, будет стоянка минут сорок, подойдите к начальнику поезда и попросите паёк. Они таким, как вы дают, у вас же документы». А я ещё говорю: «Ну как это мы пойдём? Нам стыдно.» Но мы всё-таки подошли, я говорю: «У вас есть тут баянисты?» Он: «Есть». А на остановке солдаты выходили, чтобы размяться, и чечётку выплясывали, и я говорю: «Я могу петь». Он: «Ну давай». Так я там им такие частушки выпевала, что они нам дали шесть банок консервов, ещё три буханки хлеба дали, и мы им там такой концерт устроили. И, пока мы пели и танцевали, ушёл наш товарняк на Херсон, а мы остались. Товарняк мы «пропели», и этот товарняк попал под бомбежку, и потом, когда мы садились на поезд, начальник станции говорит: «Вам повезло».

Мы приехали в Херсон, и меня сразу определили в телеграф, почтамт. Нас расселили на квартиры. Я работала по 12 часов. Я попала в секретную часть, в особый сектор на телеграфе, который охранялся -все правительственные телеграммы мы получали. Был секретарь обкома Фёдоров, всё партизанское соединение его здесь было, правительственные телеграммы прямым текстом давались, а ещё были шифрованные — и если ты пропустишь хоть один знак, текст искажается. И я работала в этом отделе контролёром шифровок, мне это доверили. Проверяли через КГБ, это было тогда очень строго и очень важно. Я в 1944 году работала на телеграфе, мне было полных 16 лет. Ещё шла война, и в 1945 году меня перевели в обком партии, в особый отдел. Там я протокольной частью занималась, а подробней про такие вещи я не могу говорить…

День Победы пришёлся на моё дежурство. У нас дежурили как? — один член обкома партии и один комсомолец. 7 мая я дежурю, и фельдегерь с работником телеграфа доставляет правительственную телеграмму о том, что дежурный должен доложить секретарю, что произошла капитуляция. Даже в газете писали, что первой об окончании войны узнала комсомолка Аркаева Тамара Георгиевна, представляете? У меня была переполнена душа — столько радости! 7 мая информация уже просачивалась, но про то, что победа, нельзя было говорить до 9 мая. Я никому не сказала. Я это носила в себе два дня, но зато летала, как на крылышках.

 

* * *

Кузнецова Элеонора Орестовна 1938 г.р. Родилась в г.Одесса. В Херсоне с 1939 г.

Кузнецова Элеонора Орестовна
1938 г.р. Родилась в г.Одесса.
В Херсоне с 1939 г.

Я родилась в городе Одессе, но вообще-то я херсонка, потому что отец у меня потомственный херсонец, у него дед и прадед были херсонцы. В Одессе я родилась, потому что родители тогда учились в Одесском мединституте, и после третьего курса я у них появилась. Оказалась я в Херсоне через 8 месяцев, у родителей были экзамены, сессия, и бабушка приехала и забрала меня в Херсон. После этого большую часть жизни я была с бабушкой, потому что папу забрали в армию после окончания института, мама здесь работала на заводе им. 8-го Марта врачом. А потом началась война, эвакуация. Папа, так и не приезжая домой, сразу попал на фронт, потому что он служил на западной границе возле Ровно, Львова. А мы с бабушкой начали эвакуироваться и чудом в Мелитополе встретились с мамой, и уже эвакуировались вместе на Урал. Потом мама добровольцем пошла на фронт, когда получила извещение, что папа пропал без вести, это было в 1942 году. Извещение это не пришло, мама просто писала в военкоматы письма, потому что многие военные писали, и папа мог, в принципе, знать, что мы были в Челябинске у брата, так что он мог прислать письмо. Поэтому мама беспокоилась и писала во все инстанции. И ей ответили, что он пропал без вести. Мама тогда пошла добровольцем и, как врач токсиколог, она попала в химические войска. В боевых действиях она не участвовала, потому что мы химических атак не проводили, но они всё время были на казарменном положении, там служили.

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *