Дроботенко Борис Никитович 1926 г.р., родился в Красноярском крае. С 1991 г. в Скадовске Херсонской обл.

Дроботенко Борис Никитович 1926 г.р., родился в Красноярском крае. С 1991 г. в Скадовске Херсонской обл.

В 1943 году смотрю — парней 1926-го года рождения берут на фронт, а меня не берут. Я пошёл в военкомат, мне сказали: «Возьмём» — и повестку мне в зубы. 17 человек нас отправили в запасной кавалерийский полк в город Татарск. В повестке было, чтобы валенки, полушубок был — чтоб одеты были тепло. Приехали в свой полк, в баню заводят нас. Вышли из бани — нам дали старые шинели, сапоги дырявые, из них аж портянки торчат, красноармейские шлемы. А шинель такая короткая, рукава длинные. Потому я в баню и не хотел — валенки у меня новые были, полушубок хороший, не хотел отдавать. На меня один старый прикрикнул: «Это ты что, служить не хочешь?» И я отдал всё. Нас одели во что попало — и в казармы. Надо на занятия ходить, а сапоги-то дырявые, шинелишко, шлемы, которые надо с подшлемниками шерстяными носить, а подшлемников нет, ветер задувает. Валенки подшитые получили, а мне не хватило валенок. Старшина говорит: «Вот тебе валенки, они хорошие, только подошва уже тонкая. И вот тебе вторые валенки — на подшивку». А я дома уже подшивал себе, умел, и я сам подшил. А те, кто подшитые получили — у тех всё вдрызг разлезлось, а я почти всю зиму ходил в этих валенках.

В казарме хорошо было, тепло, но до туалета 200 метров, а на севере же туалет полностью открытый даже зимой, а мороз там под 20 градусов.

Я в конюшне дежурил иногда, и дневальный из комбикорма, который лошадям дают, на костре болтуху варил, жрать не хватало… Картошку чистить надо, а толи машинка испортилась, толи электроэнергии не было, но прямо нечищеную порежут и пюре картофельное сделают, если больше порции съешь — тошнит. Машинки тогда были такие: барабан стоит, тёрка, туда картошку засыпают, барабан крутится и очищает, ну а потом выковыриваешь. Солдатская пайка хлеба стоила 60 рублей, а давали 650 или 600 грамм хлеба. Нас трое было из одного города; если один пойдет на кухню, он должен обеспечить нас двоих — дежурных по кухне кормили хорошо, он обязательно делится.

В 1944 году нас отправили сначала в Белоруссию. Город Борисов только-только освободили, и нас отправили в пулемётный расчёт, эшелон от самолётов охранять. Когда приехали в Белоруссию, нас поставили на вышку. Немецкие самолёты высоко летят ночью, а нам всего 50 патронов дали. Урчит самолёт где-то там наверху, по чему мы из пулемёта стреляем — не видать. Иногда прожекторы просветят, артиллерия простреляет.

konnica

Потом уже нас в марш, маршевый эскадрон — и на фронт, через Украину в Румынию. В Румынию приехали, выгрузились под Яссами. Нас назначили в 4-й Казачий Кубанский кавалерийский корпус, а он двигался вперёд, нам его надо догонять. А продукты не дают, мы на самообеспечении. А мы молодежь — дураки, откуда мы знаем, что такое самообеспечение? Нам на взвод дали два автомата, 35 человек было во взводе. Старые фронтовики заходят во двор к гражданским румынам, видят — кабан, и из автомата кабана. Распотрошили, сварили, а нам идти надо, догонять корпус. Грязь, мясо в вёдрах, хлеб тоже у хозяев брали — ну нахальные, а что делать? Догнали корпус, мясо в вёдрах так и несли, не испортилось.

Нас определили во взвод, пулемётный эскадрон, 9-я кавалерийская гвардейская дивизия. 4-й Казачий Кубанский корпус был добровольческий. В начале войны добровольно кубанских казаков набирали, а под одной станицей на Кубани немцы танки кинули. А наши на танки пошли в кавалерийском строю с саблями, и весь корпус погубили. Никто за это не ответил, и корпус набирали из таких, как мы, из Сибири пополнили. И хоть он и назывался — добровольческий корпус, там уже добровольцев не было, старых казаков мало было, всё молодежь. Сейчас рассказать кому, что на лошадях воевали — не поверят, а 4-й кубанский кавалерийский корпус, которым командовал генерал Плеев, подчинялся верховному главнокомандованию, Сталину.

Идти в первый бой я не боялся, а не понимал страха. Снаряды, пули свистят, а я как дурачок. Уже потом я стал бояться — да и не столько бояться, сколько опасаться стал.

Мы дружно жили, только с офицерами мы не дружили: один был Дмитрашвили, грузин — трусливый-трусливый, а второй наш командир взвода Хорушев — казак. И вот Чехословакия, река Грон. Немцу нужно было до Грона дойти и по дороге отступать. Наши реку перешли, и мы получились на острове, заняли пулеметные ячейки. Зенитный пулемёт ДШК 180 килограммов весит, возили его на тачанке. Река по берегам разлилась, мы на возвышенности, а копать нечем. Мы шалаши понаделали, для маскировки подушки распотрошили как снег, и Хорушев и Дмитрашвили тоже сидели в этом шалаше. А немец начал обстреливать, всюду разрывы, метрах в пяти от нашего шалаша. Хорушев и Дмитрашвили подскочили — и бегом бежать на КП. А когда нам сказали сниматься с позиции, ребята решили их там и оставить. Мы снялись, брички подъехали к нам, воды по колёса, погрузили пулемёт на бричку. Только отъехали — и они бегут. Догнали нас, начали бурчать, а ребята им: «Скажите спасибо, что вас ещё в бричку посадили!» Когда командир хороший — его уважают все, а эти у нас авторитетом не пользовались.

Служил я шесть с половиной лет. Бывало так: оборона, надо немцу в тыл зайти, потому что немецкая пехота вот-вот пробьёт дырку, фланги закрепляют, а нас — кавалерию, — в рейд, в тыл, в эту дырку. И пока немец очухается — мы уже оттуда отходим.

Когда меня ранило, я даже не почувствовал. И в госпиталь я не пошёл. Медсестра пришла, забинтовала, говорит: «Иди в санчасть», а я: «Нет, я не пойду, задело мякоть… »

konnica1

Контузило меня при взятии города Тернау. Снаряд попал в нашу тачанку, пулемёт разбило, командира расчёта убило, одну лошадь убило, три лошади оторвались и убежали. Меня в скирду отбросило, сначала не говорил и не слышал ничего, потом отошёл.

В кино войну приукрашивают. У нас же бардак всегда. Нас передали 32-му полку, сказали занять оборону. Командиру полка поступили в обновление сабельники, пулемёты и артиллерия, а сам он пьяный с маузером ходит. Немцы стали наступать — штрафников вперёд кинули… Наши не выдержали, сабельники дрогнули, артиллерия там осталась, а мы свой пулемёт утащили — тащили по пахоте вдвоём 180 кг… Командир взвода куда-то убежал, а нашим пулемётом должен кто-то командовать. Смотрю — танк лёгкий немецкий, люк открытый. Я разворачиваюсь, помню, что мы изучали, что лёгкий танк можно подбить. Мой второй пулемётчик говорит: «Борька, да ты что? Сейчас он как башню развернёт, плюнет — и нас нету!» Метров же тридцать до танка всего. Тут капитан подбегает, говорит — вон немцы окружают, стреляйте туда. Мы развернули пулемёт, постреляли, а все отступают, и мы потихоньку дотащили пулемёт до центра, до площади. Нам приказали занять оборону, я залёг за пулемёт, за угол. Ватные брюки, телогрейка — это всё уже мокрое. А молодой же был, зрение хорошее было, вижу — немцы из домов выскакивают, говорю командиру: «Немцы!». А командир говорит: «Нет, это ещё наши отходят». Я: «Нет, немцы». Он: «Ну ладно — огонь!». Я стрелять — а пулемет накалился, масло горит. Командир приказывает подать тачанку. Грузим пулемёт и отступаем — не бросил нас командир. Выходим на дорогу, а там танки уже перерезали — куда отступать? Справа болото, в болото сунулись — застряла наша тачанка. Взяли пулемёт, лошадей, тачанку бросили… Вышли из этого города, стали окопы рыть, а заморозки! У нас ни лопат, ничего. Под утро наступали снова, и таки взяли этот городишко. Мне говорят ребята: «Тебя награждают Орденом Славы», я говорю: «Как?» Даже когда собрали нас на награждения, я ещё думал: «Да нет, ерунда». Но после этого приезжает командир дивизиона и со мной руку — да, это было приятно…

Трофеев военных у нас и не было почти. У пехотинца возьмёшь вещмешок, пачку патронов, пару портянок, если кусок хлеба и сало — то хорошо, а больше ничего не возьмешь. Всё, что у нас было, мы на бричке возили. А вот у кого машины, у начальства — те да, конечно, грабили. Я как-то зашёл в пустой дом, смотрю — ковёр. Взял ковёр, думаю, у нас на взвод две брички, разрежем, чтобы отдыхать можно было. А командир взвода увидел: «О! Командиру дивизиона подарок!» Взял и уволок. А кончилась война, нам разрешили две посылки отправить. А у меня ничего нету, мне ребята чего-то набрали. Наши что сделали: у солдата есть вещи — так надо как-то их уничтожить. И пока нас увели на занятие, в палатке шмон сделали, в кучу все вещи собрали, бензином облили и подожгли…

А когда война закончилась (это ж День Победы, стрельба), мы ещё воевали в Пражской группировке. Немцы не сдавались, точнее, не немцы, а власовцы — загранотряд, который немцы заставляли воевать. И вот чехословацкие партизаны попросили помочь. Из Берлина выехали танковые дивизии, и нас бросили освобождать Прагу. И когда уже стали подъезжать — грязь, непогода, машины все буксуют, и только наши лошадки нас легко на 60 километров вперёд перебрасывали. Приедет корреспондент, наврёт, потом все смеются. Например, был случай: мадьяры (венгры) — рота более 100 человек, — сдаваться шли. Наши видят — идёт колонна мадьярская, командир полка отправил сабельников туда, они поскакали — а те руки в гору поднимают, сдаваться пришли. А корреспондент написал, что 13 сабельников взяли в плен 100 человек. Которые знали, смеялись потом над этими казаками: «Помните, как вы сто человек взяли в плен?».

Дроботенко Б.Н.

Источник: Альманах «Живая история» в рамках проекта «Диалог поколений»

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *