Гринштейн Зоя Ивановна 1924 г.р. Родилась в г. Серпухов, Россия.  В Херсоне с 1952 г.

Гринштейн Зоя Ивановна 1924 г.р.
Родилась в г. Серпухов, Россия. В Херсоне с 1952 г.

Мы пошли на Кенигсберг, у меня и медаль есть за это. Вот это уже действительно был гимн войне, это что-то было что-то неописуемое! Это прямо ликование боя было! Большой толстой стеной окружён Кенигсберг, обнесён как китайской стеной. Немцы туда отступали, за эту стену. В 5 часов утра 10 апреля атака будет. Перед стеной поле большое, на поле пехота, за нами техника. Нам сказали подниматься по команде, когда зелёная ракета в воздухе будет. И мы ждём эту зелёную ракету, а на немцев наши самолёты налетают волнами: налетят, бомбят, подымаются, улетают, и за ними следующие. Такая бомбежка была, мы аж ликуем, потому что меньше наших людей погибнет.

Отбомбили — начинают «Катюши». А «Катюши» бьют — это только видеть и слышать надо! Летят снаряды над пехотой, но мы не лежим, а стоим, наблюдаем. Страшно не было, это ведь наши бьют. Когда бьют «Катюши», такой звук — ж-ж-ж, как железо об железо, дикий звук. От одного звука нужно уши заткнуть, но это как ликование, музыка, бьют же туда! Отбомбили самолеты, «Катюши» отбили и отъезжают сразу же — наверное, боялись, чтобы немцы не попали. А потом начали гаубичные пушки бить, пробоин в стенах много сделали. Потом уже обыкновенные стали пушки бить. И тут нам зелёная ракета. Пехота поднялась, и над нами снаряды ещё летят туда, мы идём как бы под защитой. Подбегаем к стене, немцы опомниться не успели — а тут пехота. Мы вошли почти без боя. Вот такая атака была.

Я была какая-то заклятая. Освободили Минск, дошли до Польши, все солдаты думают, пойдем мы дальше или нет, или только Союз освободили? Дали нам польскую дивизию имени Костюшко, соседняя с нашей дивизией была. А немец как начал бомбить эту дивизию, чтоб у союзников отбить охоту с нами вместе воевать! Мы там стояли долго, наверное, месяц. Один раз я вышла, стою в лощине, вижу, летят самолеты, «Фокер-Вульфы». Мы уже знали, когда «Мессер» летит, когда тяжёлые бомбы — у него такой звук «уууууу.» Самолёт подлетает, а лощина длинная возле землянки, все побежали по землянкам, а я не знаю, почему я стою, гляжу на эти самолеты. Подлетает один, идёт в пике, наклоняется, бомба идёт по ходу того, как он летел, и эта бомба сюда будет. Это ж в войну нами всё изучено было, знаешь, куда бежать. От него убегать нельзя, если он перед тобой. Я стою и вижу, как бомба туда — бах! Ещё самолет летит, уже ближе ко мне, и вот вижу — он надо мной уже, думаю, этот точно попадёт… И как-то мне легко стало, думаю: «Ну, вот и мой конец.» Так легко-легко стало, и в голове как киноплёнка пробежала вся моя жизнь — я себя увидела, когда я в пелёнках, наверное, была. Моментально всё пронеслось — и такое облегчение. Вижу, наклоняется самолёт, вижу бомбу — падает такая маленькая, потом всё больше, больше. И тут какой-то солдат выхватывается — как сшиб меня, толкнул сильно в землянку, я падаю, и он на меня падает. И в это момент земля ухает. В одну секунду всё решилось.

Фото из архива Дроботенко

Фото из архива Дроботенко

У меня таких много-много моментов было, когда я должна была погибнуть. Наверное, что-то такое было свыше, что меня вот так защищало. Вот представляете: поле большое, идут наши окопы, а дальше «ничейная земля», за ней окопы немецкие, оттуда часто кричат: «Эй, Иван! Сдавайся!» А наши начинают матюки туда гнуть и “Гитлер капут!”, близко же. За полем лес, там в лесу штаб, а здесь в окопах солдаты. Приходит за мной солдат, говорит, надо пойти в штаб. А по полю ж надо было по окопам пройти, полем открыто нельзя идти. Солдат увидел, что я молоденькая, он тоже не старый, молодой ещё мужчина. Наверное, постеснялся идти со мной по окопам, и полем мы с ним идём. Как только вышли на поле, он перешёл и так меня подставил на немецкий бок, а немцы как увидят — бьют. Вижу — махают из лесу. Я не пойму, чего махают, чтобы я ложилась или что? Я не поняла, а этот молчит, идёт. Только до половины дошли, я вижу — солдат мой опускается, опускается на землю. Убило его, хотя он меня под пули подставил. Я так была удивлена, встала и спокойна пошла дальше. А мне там уже такой вычухан дали: «Да ты что, не понимаешь, что окопом надо ходить?» Я говорю: «Ну, солдат повёл меня я, и пошла.» Я же не знала, где штаб. Много было таких нелепых случаев, много.

У нас был солдат Алексеенко, участвовал в освобождении Кенигсберга. Он из пополнения был, молодой. И в самом первом бою он испугался. Взял, намотал тряпку и сделал себе самострел, ранение себе. Если сам себя стреляет, то будет ожёг обязательно от пули, а если намотает, то ожога не будет. А у нас так писали: самострел — латинское S и S, и называли “эсэсовец”. Ну вот диктуем, в медсанбат его отправляем, пишем — пулевое, сквозное или осколочное ранение. Диктуем «СС», а он же не знает, что это такое. Заходит командир полка, спрашивает, что такое. Мы — мол, так и так, сам себе ранение сделал, а он не поймёт, как мы узнали. Он же намотал тряпку, чтобы ожога не было, чтобы в бою не быть, думал, что мы его в медсанбат отправим. Доложили подполковнику, нашему командиру полка, спросили, как с ним быть? Потому что если его в медсанбат отослать, там его сразу КГБисты.. У них малиновые погоны были. Мы их так не любили, этих КГБ, и ненавидели их солдаты. Даже командование их не любило. Ни один, извините, гад не был ни в одном бою, а только бой кончился — они уже бегают, свои должности и оклады чем-то надо оправдывать, выискивают, кто напугался, кто изменил, кто убежал. Не любили их.

voyna

Был у нас солдат, пожилой дядька, и пацан, ему, может быть, лет восемнадцать было, но на вид как 15-летний мальчик. Этот мальчишка к дядьке прилип, как к дедушке, мы их так и звали — Дед и Внук. В одном из боёв этот дядька пожилой испугался и пацана с собой увёл. Явились КГБисты, взяли деда, взяли пацана, куда-то увезли. После боя отводят нас на отдых ненадолго. И эти являются. Значит, суд будет. Это самый был жесткий суд — обвинитель, судья, исполнитель… И этих двух привезли, Деда и Внука Показательный суд сделали, чтобы солдаты не боялись. КГБисты их засуживали, а сами в бой не шли. Судили их, заставили яму выкопать. Такой негатив был! Я думала: «Я тебя б туда, в эту яму, кинула!» Этот мальчик умоляет КГБиста: «Не убивайте, я не буду больше бояться!» Дед этот говорит: «Это я его убедил, утащил, дитя пожалейте!» Никакой жалости, куда там! Убили, закопали, и полк заставили пройти и затоптать яму, чтобы видели, что вот так каждому изменнику будет. И вот этот Алексеенко, он был только с пополнения, он не видел этого суда. Мы вызвали командира полка, а он говорит: «Он никуда не пойдет, оставляем в полку, вы его сами лечите». Являются КГБисты, кто-то донес уже им, хотели забрать его с собой. А полковник не дал: «Нет, я командую, это мой подчинённый, это я отвечаю за солдата, я выше вас по званию. Солдата вы не возьмете, я его оставляю на свою ответственность». Ну, мы подлечили его, и он в боях на Западном фронте, когда Белоруссию и Польшу освобождали, получил «Золотую Звезду». Он пулемётчиком был и спас бой, а так бы его убили. У меня этот негатив перед глазами стоял, этот мальчик — как он плакал и умолял этих судей. Я их не могла любить, ненавидела, только бои кончились — они тут как тут. Или вот высотку не можем взять, там пулемётчик, гибнут люди. И вот, чтобы пехота поднялась, эти ШБ (мы их так называли — штабные батальоны), гнали наших солдат как на убой, как стадо. Впереди немцы, а сзади эти — с погонами, с автоматами, чтобы мы не отступали. Начальники политотделов, заместители по политчасти все были в боях, они все были коммунисты, писали: «Я коммунистом хочу погибнуть». А из этих ШБ ни один не был в бою, а я ведь все бои от начала до конца была.

Гринштейн З.И.

Источник: Альманах «Живая история» в рамках проекта «Диалог поколений»

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *